— Вы отлично знаете, что я не могу уйти без вашей помощи.
— В таком случае вам придется улещать старика.
Прочтите мне еще главу.
— Мистер Тодд, я готов поклясться чем угодно: когда я доберусь до Манаоса, я подыщу себе заместителя.
Я найму человека, который будет читать вам весь день напролет.
— Но мне не нужен никто другой.
Вы прекрасно читаете.
— Сегодня я читал в последний раз.
— Ну что вы, — вежливо сказал мистер Тодд.
Вечером к ужину принесли только одну тарелку с вяленым мясом и фариньей, и мистер Тодд ел в одиночестве.
Тони лежал, глядя в потолок, и молчал.
Назавтра в полдень опять была подана только одна тарелка, и мистер Тодд держал на коленях взведенное ружье.
И Тони начал «Мартина Чезлвита» с того места, где они остановились.
Недели тоскливо тянулись одна за другой.
Они прочли «Николаса Никлби», и «Крошку Доррит», и «Оливера Твиста».
Потом в саванну забрел полукровка-золотоискатель, один из тех одиноких бродяг, что скитаются всю жизнь по лесам, поднимаются по течению мелких ручейков, намывают гравий, набивают унция за унцией кожаный мешочек золотым песком и в результате по большей части погибают от лишений и голода с золотишком на пять сотен долларов вокруг шеи.
Мистера Тодда раздосадовал приход золотоискателя, однако он дал ему фариньи и через час выдворил. Но за этот час Тони успел нацарапать свое имя на клочке бумаги и сунуть его золотоискателю.
С тех пор он жил надеждой.
Шли дни с их неизменным распорядком: кофе на восходе солнца; утро, проведенное в праздности, пока мистер Тодд ковыряется на ферме; фаринья и tasso в полдень, днем — Диккенс, на ужин фаринья, tasso, иногда какой-нибудь плод; с заката до рассвета — молчание, в говяжьем жиру едва тлеет фитилек, над головой смутно виднеется пальмовая кровля; но Тони был спокоен; он верил и надеялся.
Когда-нибудь, в этом году, а может, и в следующем, золотоискатель забредет в бразильскую деревушку и поведает там о нем.
Гибель экспедиции Мессингера не могла пройти незамеченной.
Тони представлял себе, с какими шапками выходили тогда газеты; наверное, поисковые партии и по сю пору прочесывают те места, где он проходил; в любой день в саванне могут зазвучать голоса англичан, и сквозь заросли с треском ворвется веселая ватага искателей приключений.
Даже читая, он губами механически воспроизводил напечатанный текст, а мыслями витал где-то далеко-далеко от своего нетерпеливого и безумного хозяина; он представлял в картинах свое возвращение домой и постепенный возврат к цивилизации (он бреется и покупает новую одежду в Манаосе, отправляет телеграмму с просьбой выслать деньги, получает поздравления, наслаждается неторопливым путешествием по реке до Белена, плывет на большом лайнере в Европу; смакует отличный кларет, свежее мясо и весенние овощи; он несколько робел встречи с Брендой и не знал, как себя с ней вести…
«Милый, ты так задержался: ты обещал вернуться раньше.
Я чуть не поверила, что ты пропал…»).
Тут его прервал мистер Тодд:
— Может, перечтете еще раз этот отрывок?
Мне он всегда доставляет огромное удовольствие.
Проходила неделя за неделей; спасатели не показывались, но надежда на завтрашний день помогала Тони прожить сегодняшний; в нем даже пробудилось что-то вроде симпатии к своему тюремщику, и, когда тот после долгой беседы с индейцем предложил пойти на праздник, Тони согласился.
— В этот день местные обычно устраивают пир, — объяснил мистер Тодд. Они уже наготовили пивари.
Может, вам оно и не придется по вкусу, но попробовать стоит.
Сегодня вечером мы пойдем в гости к этому индейцу.
Как и было договорено, они присоединились к индейцам, собравшимся у очага в одной из хижин на другой стороне саванны.
Индейцы, приложившись к большой тыкве-горлянке с какой-то жидкостью, с вялым монотонным пением передавали ее из рук в руки.
Тони и мистера Тодда усадили в гамаки и предоставили им отдельные сосуды.
— Надо сразу выпить все до дна.
Так требует обычай.
Тони, стараясь не распробовать, залпом выпил темную жижу.
Но пойло было не такое уж противное, кисловатое и мутное, как почти все напитки, которыми его угощали в Бразилии, зато с привкусом меда и черного хлеба.
Он раскинулся в гамаке, испытывая давно забытое блаженство.
А вдруг в это самое время поисковая партия разбивает лагерь в нескольких часах ходьбы отсюда?
Он согрелся, его стало клонить ко сну.
Песня то набирала темп, то снова замирала, и так бесконечно, как литургия.
Ему поднесли еще одну горлянку с пивари, и он осушил ее до дна.
Он лежал, раскинувшись в гамаке и наблюдая за игрой теней на кровле, когда пай-ваи начали танцевать.
Тогда он закрыл глаза, вспомнил Англию, Хеттон и заснул.
Проснулся он все еще в индейской хижине, с таким ощущением, словно сильно переспал.
По положению солнца он понял, что уже далеко за полдень.
Он поискал глазами часы, но, к его удивлению, их на руке не оказалось.
«По-видимому, оставил дома перед вечеринкой, — решил он.