Я вас почти не видел.
К тому же по воскресеньям плохо с поездами.
Самый удобный отправляется в пять сорок пять и прибывает в девять.
Он идет со всеми остановками, и в нем нет вагона-ресторана
— Мне он подойдет.
— Вы никак не сможете остаться до завтра?
— Никак.
До парку разносился звон церковных колоколов.
— Что ж, мне пора в церковь.
Полагаю, вы вряд ли захотите ко мне присоединиться?
Бивер в гостях всегда старался угодить хозяевам, даже если визит оказывался таким безотрадным, как этот.
— Что вы, с превеликим удовольствием.
— Нет, правда, я бы на вашем месте ни за что не пошел.
Что вам за радость.
Я и сам иду более ли менее по необходимости.
Оставайтесь здесь Сейчас спустится Бренда.
Когда захотите выпить — позвоните.
— Что ж, не стану возражать.
— Тогда до скорого свидания.
Взяв в прихожей шляпу и палку. Тони вышел из дому. «Ну вот, я снова был нелюбезен с этим молодым человеком», — подумал он.
В подъездной аллее звонко и призывно звучали колокола, и Тони поспешил на зов.
Вскоре звон прекратился, раздался один удар, предупреждающий деревню, что через пять минут органист начнет первый гимн.
Тони нагнал няню с Джоном, они тоже шли в церковь.
Джон был сегодня на редкость доверителен, он сунул Тони маленькую ручку в перчатке и без лишних слов приступил к рассказу, которого ему хватило до самых церковных дверей: это была история мула Одуванчика, который выпил весь ротный запас рома под Ипром в 1917 году; рассказывал он не переводя духа, потому что бежал вприпрыжку рядом с отцом, стараясь не отстать.
Когда рассказ кончился, Тони сказал:
— Какая грустная история.
— Вот и я так думал, но на самом деле совсем наоборот.
Бен говорит, у него были смеху полные штаны.
Колокол замолк, органист из-за занавески следил, когда появится Тони.
Тони прошел по проходу вперед к своей скамье, няня и Джон следовали за ним.
Он сел в кресло; они расположились на лавочке за его спиной.
Он на полминуты склонил голову на руки; когда он откинулся назад, органист взял первые такты гимна:
«Не входи в суд с рабом твоим, о господи!» Служба пошла своим чередом.
И, вдыхая приятный, слегка отдающий плесенью запах, привычно садясь, вставая и кланяясь, Тони витал мыслями где-то далеко, с событий прошлой недели перескакивая на будущие планы.
Временами какая-нибудь примечательная фраза в литургии возвращала его к действительности, но в основном в это утро его занимал вопрос о ванных и уборных: сколько их еще можно встроить, не нарушая общего стиля дома.
Деревенский почтальон подошел с кружкой для пожертвований.
Тони бросил заранее заготовленные полкроны, Джон и няня свои пенни.
Викарий с трудом взобрался на кафедру.
Это был пожилой человек, почти всю жизнь прослуживший в Индии.
Отец Тони дал ему приход по просьбе своего зубного врача.
Викарий обладал благородным, звучным голосом и считался лучшим проповедником на много миль в округе.
Проповеди, созданные им в расцвете сил, первоначально предназначались для гарнизонной часовни; он никак не пытался приспособить их для новой паствы, и они по большей части заканчивались обращением к далеким очагам и далеким семьям.
Прихожане этому нисколько не удивлялись.
Немногое из того, о чем говорилось в церкви, имело, как они замечали, отношение к их жизни.
Они очень любили проповеди своего викария и знали, что, когда викарий заводит речь о далеких очагах, пора отряхивать пыль с колен и искать зонтики.
— «…И вот теперь, в этот торжественнейший час недели нашей, когда мы стоим здесь, обнажив головы, — читал он, изо всех сил напрягая свой мощный стариковский голос перед концовкой, — воспомним милостивую государыню нашу королеву,чью службу мы несем здесь, и помолим господа о том, чтоб минула ее чаша сия и не пришлось бы ей посылать нас во исполнение долга нашего в отдаленнейшие уголки земли, подумаем об очагах, ради нее оставленных, и о далеких семьях наших и воспомним о том, что хотя между нами и лежат пустыни и океаны, никогда мы не бываем к ним так близки, как поутру в воскресенье, когда, несмотря на разделяющие нас пески и горы, мы едины в преданности властительнице нашей я в общем молебствовании о ее благоденствии; мы гордые подданные ее скипетра и короны».
(«Преподобный Тендрил ужас как уважает королеву», — сказала как-то Тони жена садовника.)
Хор стал во фрунт, спел последний гимн, паства с минуту постояла молча, склонив головы, и потянулась к дверям.
Прихожане не здоровались, пока не высыпали на кладбище, и только там приветствовали друг друга — участливо, сердечно, словоохотливо.
Тони поговорил с женой ветеринара и с мистером Партриджем из лавки, затем к нему подошел викарий.