— Леди Бренда, надеюсь, не заболела?
— Ничего серьезного, легкое недомогание, — Тони неизменно отвечал так, когда появлялся в церкви без Бренды.
— Очень интересная проповедь, викарий.
— Рад, что она вам понравилась, мой дорогой мальчик.
Это одна из моих любимых.
Неужели вы никогда раньше ее не слышали?
— Нет. Уверяю вас.
— Да, последнее время я ее здесь не читал.
Но когда меня. Приглашают замещать, я неизменно останавливаю свой выбор на ней.
Сейчас справлюсь — у меня отмечено, когда я ее произносил, — и старик открыл большую рукописную книгу, которую нес под мышкой.
Черный переплет ее обветшал, а страницы пожелтели от старости.
— Так, так, вот она здесь.
Первый раз я ее читал в Джелалабаде, когда туда прибыли кольдстримские гвардейцы; потом в Красном море, когда в четвертый раз возвращался с побывки, потом в Сндмуте, Ментоне, Уинчестере, на летнем слете вожаков герл-скаугов в 1921 году… В гильдии церковных актеров в Лестере… Дважды зимой 1926 года в Борнмуте, когда бедная Ада так болела… — Да, пожалуй, я не читал ее здесь с 1911 года, а вы тогда были слишком малы, чтобы ее оценить.
Сестра викария завязала с Джоном беседу.
Он рассказывал ей про мула Одуванчика.«…Бен говорит, он бы оклемался, если б мог блевать, только мулы не могут блевать, и лошади не могут…»
Няня схватила его за руку и потащила к дому.
— Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты не смел повторять, что говорит Бен Хаккет!
Мисс Тендрил неинтересно про Одуванчика.
И чтоб я больше от тебя не слышала такого слова — «блевать».
— Это же значит, что его тошнило…
— Мисс Тендрил неинтересно знать, как кого тошнило. Когда группки между папертью и кладбищенскими воротами стали распадаться, Тони направился в сад.
В оранжереях был сегодня богатый ассортимент бутоньерок, он выбрал лимонно-желтые гвоздики с алыми кружевными краями для себя и Бивера и камелию для жены.
Лучи ноябрьского солнца, проникая через стрельчатые и круглые витражи, окрашивались расписными гербами в зелень, золото, червлень и лазурь, дробились освинцованными эмблемами на бесчисленные цветные пятна и точки.
Бренда ступенька за ступенькой спускалась по главной лестнице, попадая то в сумрак, то в радужное сияние.
Обеими руками она прижимала к груди сумочку, шляпку, незаконченную вышивку по канве и растрепанную кипу воскресных газет; из-за всего этого словно из-за чадры выглядывали только глаза и лоб.
Внизу из тьмы вынырнул Бивер в остановился у подножья лестницы, глядя на Бренду.
— Вам помочь?
— Нет, спасибо, я справлюсь.
Как вы спали?
— Великолепно.
— Пари держу, что нет.
— Видите ли, я вообще плохо сплю.
— В следующий раз, как вы приедете, вам отведут другую комнату.
Но только вряд ли вы приедете.
У нас такое редко случается.
А это очень печально, потому что без гостей скучно, а живя здесь, невозможно завести новых друзей.
— Тони ушел в церковь.
— Да, он это любит.
Он скоро вернется.
Давайте выйдем на несколько минут — такая прелестная погода.
По возвращении Тони застал их в библиотеке.
Бивер гадал Бренде на картах. — А теперь еще раз снимите, — говорил он, — и посмотрим, что будет, что случится… Вот… вас ждет нечаянная радость и деньги из-за чьей-то смерти.
Вернее, вы убьете человека.
Не могу сказать кого — мужчину или женщину… Потом вам предстоит дальняя дорога по морю, потом вы выйдете замуж за шестерых негров разом, родите одиннадцать детей, отпустите бороду и умрете.
— Чудовище.
А я-то думала, вы всерьез.
Привет, Тони. Что в церкви? Насладился вволю?
— Вполне. Как насчет хереса?
Когда перед самым обедом они остались вдвоем, Тони сказал:
— Детка, ты просто героиня — приняла весь удар на себя.