ГЛАВА ВТОРАЯ
АНГЛИЙСКАЯ ГОТИКА I
Между деревнями Хеттон и Комптон-Ласт раскинулся обширный парк Хеттонского аббатства.
В прошлом одно из самых замечательных зданий графства, аббатство было полностью перестроено в 1864 году в готическом стиле и в настоящее время никакого интереса не представляет.
Парк открыт для посетителей ежедневно до заката солнца, для осмотра дома требуется предварительно испросить разрешение в письменной форме.
Есть несколько хороших картин и мебель.
С террасы открывается прекрасный вид.
Этот отрывок из путеводителя по графству не слишком огорчал Тони Ласта.
Ему доводилось слышать и более неприятные отзывы.
Его тетка Фрэнсис, озлобленная неукоснительной строгости воспитанием, заметила как-то, что план дома, должно быть, создан мистером Пексниффом по чертежам сиротского приюта, разработанного одним из учеников.
Но каждый глазированный кирпич и разноцветный изразец был дорог сердцу Тони.
Управлять таким домом было нелегко, это он знал, но разве бывают большие дома, которыми легко управлять?
Дом не вполне отвечал современным представлениям о комфорте; но Тони наметил множество маленьких усовершенствований, которые осуществит, как только выплатит налог на наследство.
Однако сам вид и дух Хеттона — очертания зубчатых стен на фоне неба, главная часовая башня с курантами, которые каждые четверть часа не будили разве что самых крепких сонь; огромная зала с колоннами шлифованного гранита и обвитыми лозой капителями, поддерживавшими крестовые своды потолка, расписанного красными и золотыми ромбами, церковный мрак которой днем не мог рассеять скудный свет, проникавший сквозь украшенные гербами стрельчатые витражи, а вечерами — огромная газовая люстра из меди и сварочного железа, переделанная на электрическую, с двадцатью лампочками вместо рожков; вихри горячего воздуха, вырывающиеся из допотопного нагревательного аппарата через чугунные решетки в форме трехлистников и внезапно охватывающие ноги; подвальный холод далеких коридоров, где он в целях экономии кокса приказал отключить отопление; трапезная с деревянными стропилами кровли и хорами из смолистой сосны; спальни с медными кроватями и фризами с готическим текстом, названные в честь Мэлори, Изойды, Элейн, Мордреда, Мерлина, Гавейна и Бедивера, Ланселота, Персиваля, Тристрама, Галахада, его туалетная — Моргана ле Фэй, Гиневра — Бренды, где кровать стоит на возвышении, стены увешаны гобеленами, камин похож на гробницу тринадцатого столетия, а из эркерного окна в ясные дни видны шпили шести церквей, — Тони вырос среди этих вещей, и они были для него постоянным источником восторга и восхищения, будили в нем нежные воспоминания и горделивые чувства собственника.
Готика была теперь не в моде, это Тони понимал.
Двадцать лет назад сходили с ума по средневековым домишкам и оловянной утвари, теперь пришел черед урн и колоннад, но настанет час, возможно, в дни Джона Эндрю, когда общественное мнение вернет Хеттону подобающее место.
Его уже называли занятным, и очень вежливый молодой человек попросил разрешения сфотографировать его для архитектурного обозрения.
Потолок в Моргане ле Фэй нуждался в ремонте.
Чтобы придать ему вид кессона, на штукатурку крест-накрест набили формованные перекладины.
Они были расписаны сине-золотым орнаментом.
Клетки между ними поочередно заполняли тюдоровские розы и геральдические лилии.
Но один угол потек, и позолота там потемнела, а краска облупилась; в другом деревянные дранки покоробились и торчали из штукатурки.
Десять минут, отделявших пробуждение от того момента, когда он протягивал руку к звонку, Тони посвящал серьезным размышлениям, лежа в постели, он изучал эти изъяны, снова и снова обдумывая, как их устранить.
И задавался вопросом, сможет ли он найти мастеров, способных выполнить такую тонкую работу.
Моргана ле Фэй стала его комнатой с тех пор, как он перешел из детской.
Его поместили тут, потому что отсюда ему было удобно звать родителей (неразлучных в Гиневре), так как он очень долго был подвержен ночным кошмарам.
С тех пор как он поселился в этой комнате, он ничего не выбрасывал из нее и с каждым годом что-нибудь добавлял, так что тут образовался своего рода музей, где были представлены все периоды его развития — изображение дредноута, извергающего дым и пламя из всех пушек (цветное приложение к «Чамз» в рамке), групповая фотография (с соучениками по частной школе), горка под названием «Хранилище», набитая плодами множества случайных увлечений: яйцами, окаменелостями, монетами; портрет родителей в кожаном диптихе, стоявший у его изголовья в школе; фотография Бренды восьмилетней давности, снятая в ту пору, когда он ухаживал за ней; Бренда с Джоном на руках после крещения; гравюра Хеттона, каким он был до того, как его снес прадед Тони; несколько полок с книгами: «Бевис», «Работа по дереву в домашних условиях», «Фокусы для всех». «Маладые гости», «Что нужно знать о законах землевладельцу и арендатору», «Прощай, оружие».
По всей Англии люди просыпались, подавленные и озабоченные.
Тони блаженно возлежал десять минут, размышляя, как он обновит потолок.
Затем потянулся к звонку.
— Ее милость звонила?
— Да, сэр, четверть часа назад.
— В таком случае я буду завтракать у нее в комнате.
Тони надел халат и шлепанцы и прошел в Гиневру.
Бренда лежала на возвышении.
Она потребовала для себя современной кровати.
Около нее стоял поднос, на одеяле валялись конверты, письма и газеты.
Под головой у нее была крошечная подушечка, ее ненакрашенное лицо казалось почти бесцветным, перламутрово-розовым, лишь немного более глубоким по тону, чем шея и руки.
— Ну как? — сказал Тони.
— Целуй.
Он сел рядом с подносом, у изголовья, она наклонилась к нему (нереида, выныривающая из бездонной глуби прозрачных вод).
Она не подставила губ, а потерлась щекой о его щеку, как кошка.
Такая у нее была манера.
— Что-нибудь интересное?
Он взял несколько писем.
— Ничего.
Мама просит няню прислать мерку Джона.
Она ему что-то вяжет к рождеству.
Мэр просит меня что-то там открыть в следующем месяце.
Можно, я не буду, ну пожалуйста?