К вечеру ветер покрепчал, и к утру начался шторм; иллюминаторы задраили и все бьющиеся предметы положили на пол; внезапно пароход накренился, и в «Музыкальном салоне и кабинете» грохнулась дюжина чашек.
В эту ночь почти никто на борту не спал; обшивка трещала, грузы кидало от стены к стене.
Тони накрепко привязал себя к койке спасательным поясом и думал о Граде.
…Ковры и балдахины, гобелены и бархат, опускные решетки и бастионы, водяная птица и лютики по берегам рва, павлины, волочащие роскошные хвосты по лужайкам; высоко над головой в сапфировом и лебяжье-пуховом небе перезвон серебряных колоколов в белоснежной башенке.
Дни тусклые и утомительные: соленый ветер и промозглый туман, вой сирены и непрерывный скрежет и лязг металла.
Но после Азорских островов этому пришел конец.
Натянули тенты, и пассажиры перебрались на наветренную сторону.
Жаркий полдень и ровный киль; плеск голубой воды о борт корабля, тянущейся сеткой ряби до самого горизонта; граммофоны и метание колец через сетку; взлетающие ослепительными параболами рыбы («Эрни, скорее сюда, смотри, там акула». —
«Это не акула, это дельфин». —
«А мистер Бринк сказал, что это морская свинья». —
«Вот, вот он опять». —
«Ох, был бы у меня аппарат»); прозрачная гладь вод и равномерные обороты и шаг винта; когда гончие носились по палубе, к ним тянулось множество рук.
Среди общего хохота мистер Бринк заявил, что мог бы прогуливать лошадь, и даже — давши волю фантазии — быка.
Мистер Бринк сидел в развеселой компании за столом казначея.
Доктор Мессингер покинул каюту и стал появляться на палубе и в столовой.
Появилась и жена архидиакона; она была гораздо светлее мужа.
По другую руку от Тони сидела девушка по имени Тереза де Витрэ.
Он раз или два обратил на нее внимание еще в непогожие дни: одинокая фигурка, затерявшаяся среди мехов, подушек и пледов; бледное личико с широко расставленными темными глазами.
Она сказала:
— Последние дни были ужасны.
Я видела, вы перенесли их на ногах.
Как я вам завидовала.
— Теперь обязательно установится хорошая погода, — и неизбежное: Далеко едете?
— В Тринидад.
Это моя родина… Я пыталась догадаться по списку пассажиров, кто вы.
— Ну и как, кто же я?
— Я решила, что вы… полковник Стрэппер.
— Неужели я выгляжу таким старым?
— А разве полковники старые?
Я не знала.
В Тринидаде их редко видишь.
Но теперь я знаю, кто вы: я спросила старшего стюарда.
Пожалуйста, расскажите мне о вашем путешествии.
— Расспросите лучше доктора Мессингера.
Он знает об этом куда больше меня.
— Нет, расскажите вы.
Ей было восемнадцать лет; маленькая и смуглая; с крохотным, оканчивающимся нежным узким подбородочком, личиком, которое почти целиком занимали серьезные глаза и высокий лоб. Она совсем недавно превратилась из пухлой школьницы в девушку и поэтому теперь не двигалась, а порхала, словно только что сбросила с себя тяжелую ношу и на ее плечи не успели еще лечь другие тяготы.
Она проучилась два года в парижском пансионе.
«…некоторые девочки прятали у себя в комнатах помаду и румяна и по ночам красились.
А одна девочка, ее звали Антуанетта, пошла так к мессе в воскресенье.
Она жутко поскандалила с мадам де Сюпплис, и ей пришлось после конца семестра уйти из школы.
На такое у нас никто не отваживался.
Все ей завидовали… Только она была некрасивая и вечно жевала конфеты…»
«…Я еду домой, чтобы выйти замуж… Нет, я еще не помолвлена, понимаете, у нас не так уж много молодых людей, за которых можно выйти замуж.
Мой муж непременно должен быть католиком и уроженцем островов.
Я не могу выйти замуж за чиновника и уехать с ним в Англию.
Но выйти замуж мне будет очень просто, потому что у меня нет братьев и сестер, а дом моего отца один из лучших в Тринидаде.
Вы обязательно должны его увидеть.
Дом каменный, он стоит за городом.
Моя семья переселилась в Тринидад во время французской революции.