Весь мир цивилизовался, верно? Куда ни ткнись, повсюду прогулочные автомобили и куковские агентства.
— Да, наверно, ты прав… Надеюсь, он не хандрит.
Мне было б неприятно, если б ему было плохо.
— Думаю, он понемногу свыкается.
— Очень хочется верить.
Ты же знаешь, как я люблю Тони, хотя он чудовищно со мной поступил.
В миле-двух от лагеря находилась индейская деревушка.
Там Тони и доктор Мессингер рассчитывали набрать носильщиков для двухсотмильного перехода в страну пай-ваев.
Негры были речными жителями и на индейскую территорию идти не хотели.
Они должны были уплыть обратно с той же лодкой.
На заре Тони и доктор Мессингер выпили по чашке горячего какао, заели его бисквитами и остатками мясных консервов, открытых с вечера.
Потом направились в деревню.
Один чернокожий шел впереди, расчищая путь мачете.
Вслед за ним друг другу в затылок шагали доктор Мессингер и Тони; второй чернокожий плелся сзади; он нес образчики товаров — двадцатидолларовое бельгийское ружье, несколько рулонов набивного ситца, ручные зеркальца в пестрых целлулоидных рамах, бутылочки резко пахнущей помады
Заросшую, полузаброшенную тропу во многих местах преграждали упавшие стволы; они перешли вброд по колено в воде два ручейка, которые питали большую реку; жесткую вязь оголенных корней под ногами сменяла сырая и скользкая лиственная прель.
Вскоре они подошли к деревне.
Она возникла перед ними неожиданно, когда они вынырнули из кустов на широкую зарубку.
Тут стояли восемь-девять круглых глинобитных хижин под пальмовыми крышами.
Никого не было видно, но два-три тонких столбика дыма, прямо тянувшихся к небу в прозрачном утреннем воздухе, говорили о том, что люди здесь есть.
— Очень взе бугались, — сказал негр.
— Пойди приведи кого-нибудь, надо поговорить, — сказал доктор Мессингер.
Негр подошел к низкой двери ближнего домика и заглянул внутрь.
— Зовзем бусто, одна зензина, — доложил он, — зебя одевают.
Выходи зкорей зюда! — прокричал он во мрак.
— Хозяин твой говорить.
Наконец из хижины выползла старуха, одетая в засаленное коленкоровое платье, явно приберегаемое для официальных встреч.
Она подковыляла к ним на кривых ногах.
Лодыжки ее были туго обмотаны голубыми бусами.
Прямые волосы свисали рваными прядями; она не спускала глаз с глиняной миски с какой-то жидкостью, которую держала в руках.
За несколько мет ров от Тони и доктора Мессингера она поставила миску на землю и, по-прежнему не поднимая глаз, поздоровалась с ними.
Потом наклонилась, подняла миску и поднесла ее доктору Мессингеру.
— Кассири, — объяснил он. — Местное питье из перебродившей маниоки.
Он несколько раз отхлебнул и передал миску Тони.
В ней колыхалась густая фиолетовая жижа.
Когда Тони отпил несколько глотков, доктор Мессингер объяснил:
— Очень любопытен способ изготовления этого напитка: женщины пережевывают корень и сплевывают жвачку в выдолбленный ствол.
Он обратился к женщине на вапишане. И тут она впервые подняла на него глаза.
На ее коричневом монгольском лице ничего не отразилось — ни любопытства, ни понимания.
Доктор Мессингер повторил вопрос, расширив его.
Женщина взяла миску у Тони и поставила на землю.
Тем временем из соседних хижин стали выглядывать другие лица.
Но лишь одна из женщин решилась выйти.
Очень грузная, она доверительно улыбалась гостям.
— Здравствай, — сказала она.
— Как живешь?
Я Роза.
Хорошо говорю англиски.
Я спать два года с мистер Форбс.
Дай сигарета.
— Почему эта женщина нам не отвечает?