О сэр, пожалуйста, не сердитесь на меня!
Мальчик прижал руку к сердцу и со слезами, вызванными неподдельным горем, посмотрел в лицо спутнику.
Мистер Бамбл с некоторым удивлением встретил жалобный и беспомощный взгляд Оливера, раза три-четыре хрипло откашлялся и, пробормотав что-то об этом "надоедливом кашле", приказал Оливеру осушить слезы и быть хорошим мальчиком.
Затем он снова взял его за руку и молча продолжал путь.
Когда вошел мистер Бамбл, гробовщик, только что закрывший ставни в лавке, делал какие-то записи в приходно-расходной книге при свете унылой свечи, весьма здесь уместной.
- Эге! - сказал гробовщик, оторвавшись от книги и не дописав слово. - Это вы! Бамбл?
- Я самый, мистер Сауербери, - отозвался бидл.
- Ну вот!
Я вам привел мальчика.
Оливер поклонился.
- Так это и есть тот самый мальчик? - спросил гробовщик, подняв над головой свечу, чтобы лучше рассмотреть Оливера.
- Миссис Сауербери, будь так добра, зайди сюда на минутку, дорогая моя.
Из маленькой комнатки позади лавки вышла миссис Сауербери. Это была невысокая, тощая, высохшая женщина с ехидным лицом.
- Милая моя, - почтительно сказал мистер Сауербери, - это тот самый мальчик из работного дома, о котором я тебе говорил.
Оливер снова поклонился.
- Ах, боже мой! - воскликнула жена гробовщика. - Какой он маленький!
- Да, он, пожалуй, мал ростом, - согласился мистер Бамбл, посматривая на Оливера так, словно тот был виноват, что не дорос. - Он и в самом деле маленький.
Этого нельзя отрицать.
Но он подрастет, миссис Сауербери, он подрастет.
- Да что и говорить! - с раздражением отозвалась эта леди. - Подрастет на наших хлебах.
Я никакой выгоды не вижу от приходских детей: их содержание обходится дороже, чем они сами того стоят.
Но мужчины всегда думают, что они все знают лучше нас...
Ну, ступай вниз, мешок с костями!
С этими словами жена гробовщика открыла боковую дверь и вытолкнула Оливера на крутую лестницу, ведущую в каменный подвал, сырой и темный, служивший преддверием угольного погреба и носивший название кухни; здесь сидела девушка, грязно одетая, в стоптанных башмаках и дырявых синих шерстяных чулках.
- Шарлотт, - сказала миссис Сауербери, спустившаяся вслед за Оливером, - дайте этому мальчику остатки холодного мяса, которые отложены для Трипа.
Трип с утра не приходил домой и может обойтись без них.
Надеюсь, мальчик не настолько привередлив, чтобы отказываться от них... Верно, мальчик?
У Оливера глаза засверкали при слове "мясо", он задрожал от желания съесть его и дал утвердительный ответ, после чего перед ним поставили тарелку с объедками.
Хотел бы я, чтобы какой-нибудь откормленный философ, в чьем желудке мясо и вино превращаются в желчь, чья кровь холодна как лед, а сердце железное, - хотел бы я, чтобы он посмотрел, как Оливер Твист набросился на изысканные яства, которыми пренебрегла бы собака!
Хотел бы я, чтобы он был свидетелем того, с какой жадностью Оливер, терзаемый страшным голодом, разрывал куски мяса!
Еще больше мне хотелось бы увидеть, как этот философ с таким же наслаждением поедает такое же блюдо.
- Ну что? - спросила жена гробовщика, когда Оливер покончил со своим ужином; она следила за ним в безмолвном ужасе, с тревогой предвидя, какой будет у него аппетит. - Кончил?
Не видя поблизости ничего съедобного, Оливер ответил утвердительно.
- Ну так ступай за мной, - сказала миссис Сауербери, взяв грязную, тускло горевшую лампу и поднимаясь по лестнице. - Твоя постель под прилавком.
Надеюсь, ты можешь спать среди гробов?
А впрочем, это не важно - можешь или нет, потому что больше тебе спать негде.
Иди! Не оставаться же мне здесь всю ночь!
Оливер больше не мешкал и покорно пошел за своей новой хозяйкой.
ГЛАВА V Оливер знакомится с товарищами по профессии. Впервые побывав на похоронах, он приходит к неблагоприятному выводу о ремесле своего хозяина
Оставшись один в лавке гробовщика, Оливер поставил лампу на верстак и робко осмотрелся вокруг с чувством благоговения и страха, которое без труда поймут многие люди значительно старше его.
Недоделанный гроб на черных козлах, стоявший посреди лавки, казался таким унылым и зловещим, что холодок пробегал у Оливера по спине, когда он посматривал на этот мрачный предмет: ему чудилось, что какая-то ужасная фигура вот-вот медленно приподнимет голову и он сойдет с ума от страха.
Вдоль стены в образцовом порядке выстроился длинный ряд вязовых досок, заготовленных для гробов; в тусклом свете они казались сутулыми привидениями, засунувшими руки в карманы.
Таблички для гробов, стружки, гвозди с блестящими шляпками и обрезки черной материи валялись на полу, а стену за прилавком украшала картина, на которой были очень живо изображены два немых плакальщика в туго накрахмаленных галстуках, стоящие на посту у дверей дома, к которому подъезжал катафалк, запряженный четверкой вороных лошадей.
В лавке было душно и жарко.
Казалось, воздух пропитан запахом гробов.
Местечко под прилавком, куда был брошен ему тюфяк, напоминало могилу.
Но не только эта унылая обстановка угнетала Оливера.
Он был один в незнакомом месте, а все мы знаем, каким покинутым и несчастным может почувствовать себя любой из нас при таких обстоятельствах.
У мальчика не было любящих или любимых друзей.
Не было у него сожалений о недавней разлуке; не было дорогого, близкого лица, которое ему мучительно хотелось бы увидеть.