Смотрите!
Он сунул руку в боковой карман и, достав парусиновый мешочек, отсчитал на стол двадцать пять соверенов и подвинул их к женщине.
- А теперь, - сказал он, - берите их. И когда утихнут эти проклятые удары грома, которые, я чувствую, вот-вот прокатятся над крышей, послушаем ваш рассказ.
Когда затих гром, грохотавший, казалось, где-то еще ближе, почти совсем над ними, Монкс, приподняв голову, наклонился вперед, готовясь выслушать рассказ женщины.
Лица всех троих почти соприкасались, когда двое мужчин в нетерпении переглянулись через маленький столик, а женщина тоже наклонилась вперед, чтобы они слышали ее шепот.
Тусклые лучи фонаря, падавшие прямо на них, еще усиливали тревожную бледность лиц, и, окруженные густым сумраком и тьмою, они казались призрачными.
- Когда умирала эта женщина, которую мы звали старой Салли, - начала надзирательница, - мы с ней были вдвоем.
- Больше никого при этом не было? - таким же глухим шепотом спросил Монкс.
- Ни одной больной старухи или идиотки на соседней кровати?
Никого, кто мог бы услышать, а может быть, и понять, о чем идет речь?
- Ни души, - ответила женщина, - мы были одни.
Я одна была возле нее, когда пришла смерть.
- Хорошо, - сказал Монкс, пристально в нее всматриваясь.
- Дальше.
- Она говорила об одной молодой женщине, - продолжала надзирательница, - которая родила когда-то ребенка не только в той самой комнате, но даже на той самой кровати, на которой она теперь умирала.
- Неужто? - дрожащими губами проговорил Монкс, оглянувшись через плечо.
- Проклятье!
Какие бывают совпадения!
- Это был тот самый ребенок, о котором он говорил вам вчера вечером, - продолжала надзирательница, небрежно кивнув в сторону своего супруга. - Сиделка обокрала его мать.
- Живую? - спросил Монкс.
- Мертвую, - слегка вздрогнув, ответила женщина.
- Она сняла с еще не остывшего тела ту вещь, которую женщина, умирая, просила сберечь для младенца.
- Она продала ее? - воскликнул Монкс вне себя от волнения. - Она ее продала?
Где?
Когда?
Кому?
Давно ли?
- С великим трудом рассказав мне, что она сделала, - продолжала надзирательница, - она откинулась на спину и умерла.
- И ни слова больше не сказала? - воскликнул Монкс голосом, казавшимся еще более злобным благодаря тому, что он был приглушен.
- Ложь!
Со мной шутки плохи.
Она еще что-то сказала.
Я вас обоих прикончу, но узнаю, что именно.
- Она не вымолвила больше ни словечка, - сказала женщина, по-видимому ничуть не испуганная (чего отнюдь нельзя было сказать о мистере Бамбле) яростью этого странного человека. - Она изо всех сил уцепилась за мое платье, а когда я увидела, что она умерла, я разжала ее руку и нашла в ней грязный клочок бумаги.
- И в нем было... - прервал Монкс, наклоняясь вперед.
- Ничего в нем не было, - ответила женщина. - Это была закладная квитанция.
- На какую вещь? - спросил Монкс.
- Скоро узнаете, - ответила женщина.
- Сначала она хранила драгоценную безделушку, надеясь, наверно, как-нибудь получше ее пристроить, а потом заложила и наскребывала деньги, из года в год выплачивая проценты ростовщику, чтобы она не ушла из ее рук. Значит, если бы что-нибудь подвернулось, ее всегда можно было выкупить.
Но ничего не подвертывалось, и, как я вам уже сказала, она умерла, сжимая в руке клочок пожелтевшей бумаги.
Срок истекал через два дня. Я тоже подумала, что, может быть, со временем что-нибудь подвернется, и выкупила заклад.
- Где он сейчас? - быстро спросил Монкс.
- З_д_е_с_ь, - ответила женщина.
И, словно радуясь возможности избавиться от него, она торопливо бросила на стол маленький кошелек из лайки, где едва могли бы поместиться французские часики.
Монкс схватил его и раскрыл трясущимися руками - в кошельке лежал маленький золотой медальон, а в медальоне две пряди волос и золотое обручальное кольцо.
- С внутренней стороны на нем выгравировано имя "Агнес", - сказала женщина.
- Потом оставлено место для фамилии, а дальше следует дата примерно за год до рождения ребенка, как я выяснила.
- И это все? - спросил Монкс, жадно и пристально осмотрев содержимое маленького кошелька.
- Все, - ответила женщина.
Мистер Бамбл перевел дух, будто радуясь, что рассказ окончен и ни слова не сказано о том, чтобы отобрать двадцать пять фунтов; теперь он набрался храбрости и вытер капли пота, обильно стекавшие по его носу во время всего диалога.