Когда чудовищность этого поступка была воспринята мистером Бамблом во всей ее полноте, он сильно ударил тростью по прилавку и покраснел от негодования.
- О! - сказал гробовщик.
- Мне бы и в голову никогда...
- Никогда, сэр, - воскликнул бидл.
- И никому никогда! Но теперь, когда она умерла, нам приходится ее хоронить! Вот адрес, и чем скорее это будет сделано, тем лучше.
С этими словами мистер Бамбл в приступе лихорадочного возбуждения надел задом наперед свою треуголку и быстро вышел из лавки.
- Ах, Оливер, он так рассердился, что даже забыл спросить о тебе, - сказал мистер Сауербери, глядя вслед бидлу, шагавшему по улице.
- Да, сэр, - ответил Оливер, который во время этого свидания старался не попадаться на глаза бидлу и начал дрожать с головы до ног при одном воспоминании о голосе мистера Бамбла.
Впрочем, он напрасно старался избегнуть взоров мистера Бамбла, ибо это должностное лицо, на которое предсказание джентльмена в белом жилете произвело очень сильное впечатление, полагало, что теперь, когда гробовщик взял Оливера к себе на испытание, разумнее избегать разговоров о нем, пока он не будет окончательно закреплен на семь лет по контракту, а тогда раз и навсегда, законным образом, минует опасность его возвращения на содержание прихода.
- Прекрасно! - проговорил мистер Сауербери, берясь за шляпу. - Чем скорее будет покончено с этим делом, тем лучше...
Ноэ, присматривай за лавкой...
Оливер, надень шапку и ступай за мной.
Оливер повиновался и последовал за хозяином, отправившимся исполнять свои профессиональные обязанности.
Сначала они шли по самым людным и густонаселенным кварталам города, а затем, свернув в узкую улицу, еще более грязную и жалкую, чем те, какие они уже миновали, они приостановились, отыскивая дом, являвшийся целью их путешествия.
По обеим сторонам улицы дома были большие и высокие, но очень старые и населенные бедняками: об этом в достаточной мере свидетельствовали грязные фасады домов, и такой вывод не нуждался в подтверждении, каким являлись испитые лица нескольких мужчин и женщин, которые, скрестив на груди руки и согнувшись чуть ли не вдвое, крадучись проходили по улице.
В домах находились лавки, но они были заколочены и постепенно разрушались, и только верхние этажи были заселены.
Некоторые дома, разрушавшиеся от времени и ветхости, опирались, чтобы не рухнуть, на большие деревянные балки, припертые к стенам и врытые в землю у края мостовой. Но даже эти развалины, очевидно, служили ночным убежищем для бездомных бедняков, ибо необтесанные доски, закрывавшие двери и окна, были кое-где сорваны, чтобы в отверстие мог пролезть человек.
В сточных канавах вода была затхлая и грязная.
Даже крысы, которые разлагались в этой гнили, были омерзительно тощими.
Не было ни молотка, ни звонка у раскрытой двери, перед которой остановился Оливер со своим хозяином. Ощупью, осторожно пробираясь по темно- му коридору и уговаривая Оливера не отставать и не трусить, гробовщик поднялся во второй этаж.
Наткнувшись на дверь, выходившую на площадку лестницы, он постучал в нее суставами пальцев.
Дверь открыла девочка лет тринадцати - четырнадцати.
Гробовщик, едва заглянув в комнату, понял, что сюда-то он и послан.
Он вошел; за ним вошел Оливер.
Огня в очаге не было, но какой-то человек по привычке сидел, сгорбившись, у холодного очага.
Рядом с ним, придвинув низкий табурет к нетопленой печи, сидела старуха.
В другом углу копошились оборванные дети, а в маленькой нише против двери лежало что-то, покрытое старым одеялом.
Оливер, бросив взгляд в ту сторону, задрожал и невольно прижался к своему хозяину; хотя предмет и был прикрыт, он догадался, что это труп.
У мужчины было худое и очень бледное лицо; волосы и борода седые; глаза налиты кровью.
У старухи лицо было сморщенное; два уцелевших зуба торчали над нижней губой, а глаза были острые и блестящие.
Оливер боялся смотреть и на нее и на мужчину.
Они слишком походили на крыс, которых он видел на улице.
- Никто к ней не подойдет! - злобно крикнул мужчина, вскочив с места, когда гробовщик направился к нише.
- Не подходите!
Будь вы прокляты, не подходите, если вам дорога жизнь!
- Вздор, дружище! - сказал гробовщик, который привык к горю во всех его видах.
- Вздор!
- Слушайте! - крикнул человек, сжав кулаки и в бешенстве топнув ногой. - Слушайте! Я не позволю зарыть ее в землю.
Там она не найдет покоя: черви будут ей мешать... Глодать ее они не могут, так она иссохла.
В ответ на этот сумасшедший бред гробовщик не сказал ни слова; достав из кармана мерку, он опустился на колени перед покойницей.
- Ах! - воскликнул мужчина, залившись слезами и падая к ногам умершей. - На колени перед ней, на колени перед ней, вы все, и запомните мои слова!
Говорю вам, ее уморили голодом!
Я не знал, что ей так худо, пока у нее не началась лихорадка. И тогда обрисовались все ее кости.
Не было ни огня в очаге, ни свечи. Она умерла в темноте - в темноте!
Она не могла даже разглядеть лица своих детей, хотя мы слышали, как она окликала их по имени.
Для нее я просил милостыню, а меня посадили в тюрьму.
Когда я вернулся, она умерла, и кровь застыла у меня в жилах, потому что ее уморили голодом.
Клянусь пред лицом бога, который это видел, - ее уморили голодом!
Он вцепился руками в волосы и с громкими воплями стал кататься по полу; глаза его остановились, а на губах выступила пена.
Испуганные дети горько заплакали, но старуха, которая все время оставалась невозмутимой, как будто не слышала того, что происходило вокруг, угрозами заставила их замолчать.