Девушка лежала на ней полуодетая.
Его приход разбудил ее, она приподнялась торопливо, с испуганным видом.
- Вставай! - сказал мужчина.
- Ах, это ты, Билл! - сказала девушка, по-видимому обрадованная его возвращением.
- Это я, - был ответ.
- Вставай.
Горела свеча, но мужчина быстро выхватил ее из подсвечника и швырнул под каминную решетку.
Заметив слабый свет загоревшегося дня, девушка встала, чтобы отдернуть занавеску.
- Не надо, - сказал Сайкс, преграждая ей дорогу рукой.
- Света хватит для того, что я собираюсь сделать.
- Билл, - сказала девушка тихим, встревоженным голосом, - почему ты на меня так смотришь?
Несколько секунд грабитель сидел с раздувавшимися ноздрями и вздымающейся грудью, не спуская с нее глаз; потом, схватив ее за голову и за шею, потащил на середину комнаты и, оглянувшись на дверь, зажал ей рот тяжелой рукой.
- Билл, Билл, - хрипела девушка, отбиваясь с силой, рожденной смертельным страхом. - Я... я не буду ни вопить, ни кричать... ни разу не вскрикну... Выслушай меня... поговори со мной... скажи мне, что я сделала!
- Сама знаешь, чертовка! - ответил грабитель, переводя дыхание.
- Этой ночью за тобой следили. Слышали каждое твое слово.
- Так пощади же, ради неба, мою жизнь, как я пощадила твою! - воскликнула девушка, прижимаясь к нему.
- Билл, милый Билл, у тебя не хватит духа убить меня.
О, подумай обо всем, от чего я отказалась ради тебя хотя бы только этой ночью.
Подумай об этом и спаси себя от преступления; я не разожму рук, тебе не удастся меня отшвырнуть.
Билл, Билл, ради господа бога, ради самого себя, ради меня, подожди, прежде чем прольешь мою кровь!
Я была тебе верна, клянусь моей грешной душой, я была верна!
Мужчина отчаянно боролся, чтобы освободить руки, но вокруг них обвились руки девушки, и, как он ни старался, он не мог оторвать ее от себя.
- Билл! - воскликнула девушка, пытаясь положить голову ему на грудь. - Джентльмен и эта милая леди предлагали мне сегодня пристанище в какой-нибудь чужой стране, где бы я могла доживать свои дни в уединении и покое.
Позволь мне повидать их еще раз и на коленях молить, чтобы они с такой же добротой и милосердием отнеслись и к тебе, и тогда мы оба покинем это ужасное место и далеко друг от друга начнем лучшую жизнь, забудем, как мы жили раньше, вспоминая об этом только в молитвах, и больше не встретимся.
Никогда не поздно раскаяться.
Так они мне сказали... я это чувствую теперь... но нам нужно время... хоть немножко времени.
Взломщик освободил одну руку и схватил пистолет.
Несмотря на взрыв ярости, в голове его пронеслась мысль, что он будет немедленно пойман, если выстрелит. И, собрав силы, он дважды ударил им по обращенному к нему лицу, почти касавшемуся его лица.
Она пошатнулась и упала, полуослепленная кровью, стекавшей из глубокой раны на лбу; поднявшись с трудом на колени, она вынула из-за пазухи белый носовой платок - платок Роз Мэйли - и, подняв его в сложенных руках к небу, так высоко, как только позволяли ее слабые силы, прошептала молитву, взывая к создателю о милосердии.
Страшно было смотреть на нее.
Убийца, отшатнувшись к стене и заслоняя глаза рукой, схватил тяжелую дубинку и одним ударом сбил ее с ног.
ГЛАВА XLVIII Бегство Саймса
Из всех злодеяний, совершенных под покровом тьмы в пределах широко раскинувшегося Лондона с того часа, как нависла над ним ночь, это злодеяние было самое страшное.
Из всех ужасных преступлений, отравивших зловонием утренний воздух, это преступление было самое гнусное и самое жестокое.
Солнце - яркое солнце, приносящее человеку не только свет, но и новую жизнь, надежду и бодрость, - взошло, сияющее и лучезарное, над многолюдным городом.
Сквозь дорогое цветное стекло и заклеенное бумагой окно, сквозь соборный купол и расщелину в ветхой стене оно равно проливало свои лучи.
Оно озарило комнату, где лежала убитая женщина.
Оно озарило ее.
Сайкс попытался преградить ему доступ, но лучи все-таки струились.
Если зрелище было страшным в тусклых, предутренних сумерках, то каково же было оно теперь при этом ослепительном свете!
Сайкс не двигался: он боялся пошевельнуться.
Послышался стон, рука дернулась, и в ужасе, слившемся с яростью, он нанес еще удар и еще.
Он набросил на нее одеяло; но было тяжелее представлять себе глаза и думать, что они обращены к нему, чем видеть, как они пристально смотрят вверх, словно следя за отражением лужи крови, которое в лучах солнца трепетало и плясало на потолке.
Он снова сорвал одеяло.
Здесь лежало тело - только плоть и кровь, не больше, - но какое тело и как много крови!
Он зажег спичку, растопил очаг и сунул в огонь дубинку.
На конце ее прилипли волосы, они вспыхнули, съежились в легкий пепел и, подхваченные тягой, кружась, полетели вверх к дымоходу.
Даже это его испугало при всей его смелости, но он продолжал держать оружие, пока оно не переломилось, а потом бросил его на угли, чтобы оно сгорело и обратилось в золу.
Он умылся и вычистил свою одежду; несколько пятен не удалось вывести, он вырезал куски и сжег их.
Сколько этих пятен было в комнате!