Даже у собаки лапы были в крови.
Все это время он ни разу не поворачивался спиной к трупу - да, ни на секунду.
Покончив с приготовлениями, он, пятясь, отступил к двери, таща за собой собаку, чтобы она снова не запачкала лап и не вынесла на улицу новых улик преступления.
Он потихоньку открыл дверь, запер ее за собой, взял ключ и покинул дом.
Он перешел через дорогу и поднял глаза на окно, желая убедиться, что с улицы ничего не видно.
Все еще была задернута занавеска, которую она хотела раздвинуть, чтобы впустить свет, так и не увиденный ею.
Она лежала почти у окна.
Он это знал.
Боже, как льются солнечные лучи на это самое место!
Взгляд был мимолетный.
Стало легче, когда он вырвался из этой комнаты.
Он свистнул собаку и быстро зашагал прочь.
Он прошел через Излингтон, поднялся на холм у Хайгета, где водружен камень в честь Виттингтона *, и стал спускаться к Хайгет-Хилл. Он шел бесцельно, не зная, куда идти; едва начав спускаться с холма, он опять свернул вправо, и пойдя по тропинке через поля, обогнул Сиин-Вуд и таким образом вышел на Хэмстед-Хит.
Миновав ложбину у Вейл-Хит, он взобрался на насыпь с противоположной стороны, пересек дорогу, соединяющую деревни Хэмстед и Хайгет, и, дойдя до конца вересковой пустоши, вышел в поля у Норт-Энда, где улегся под живой изгородью и заснул.
Вскоре он опять поднялся и пошел - не от Лондона, а обратно, в город, по проезжей дороге, потом назад, пересек с другой стороны пустошь, по которой уже проходил, затем стал блуждать по полям, ложился отдыхать у края канавы и снова вскакивал, чтобы отыскать какое-нибудь другое местечко, возвращался и снова бродил наугад.
Куда бы зайти поблизости, где было не слишком людно, чтобы поесть и выпить?
Хэндон.
Это было прекрасное место, неподалеку, куда мало кто заглядывал по пути.
Сюда-то он и направился, то пускаясь бегом, то, по странной прихоти, подвигаясь со скоростью улитки, а иногда даже приостанавливался и лениво сбивал палкой ветки кустарника.
Но когда он пришел туда, все, кого он встречал - даже дети у дверей, - казалось, посматривали на него подозрительно.
Снова повернул он обратно, не осмелившись купить чего-нибудь поесть или выпить, хотя вот уже много часов у него не было ни куска во рту; и опять он побрел по вересковой пустоши, не зная, куда идти.
Он проходил милю за милей и снова приходил на старое место.
Утро и полдень миновали, и день был на исходе, а он по-прежнему тащился то в одну сторону, то в другую, то в гору, то под гору, по-прежнему возвращался назад и мешкал возле одного и того же места.
Наконец, он ушел и зашагал по направлению к Хэтфилду.
Было девять часов вечера, когда мужчина, окончательно выбившись из сил, и собака, волочившая ноги и хромавшая от непривычной ходьбы, спустились с холма возле церкви в тихой деревне и, пройдя по маленькой улочке, проскользнули в небольшой трактир, тусклый огонек которого привел их сюда.
В комнате был затоплен камин, и перед ним выпивали поселяне.
Они освободили место для незнакомца, но он уселся в самом дальнем углу и ел и пил в одиночестве, или, вернее, со своей собакой, которой время от времени бросал кусок.
Беседа собравшихся здесь людей шла о соседних полях, о фермерах, а когда эти темы были исчерпаны - о возрасте какого-то старика, которого похоронили в прошлое воскресенье; юноши считали его очень дряхлым, а старики утверждали, что он был совсем еще молод - не старше, как заявил один седовласый дед, чем он сам, и его еще хватило бы лет на десять - пятнадцать по крайней мере, если бы он берег себя... если бы он берег себя!
Эта беседа ничем не могла привлечь внимания или вызвать тревогу.
Грабитель, расплатившись по счету, сидел молчаливый и неприметный в своем углу и уже задремал, как вдруг его разбудило шумное появление нового лица.
Это был коробейник, балагур и шарлатан, странствовавший пешком по деревням, торгуя точильными камнями, ремнями для правки бритв, бритвами, круглым мылом, смазкой для сбруи, лекарствами для собак и лошадей, дешевыми духами, косметическими мазями и тому подобными вещами, которые он таскал в ящике, привязанном за спиной.
Его появление послужило для поселян сигналом к обмену всевозможными незамысловатыми шуточками, которые не смолкали, пока он не поужинал и не раскрыл своего ящика с сокровищами, после чего остроумно ухитрился соединить приятное с полезным.
- А что это за товары?
Каковы на вкус, Гарри? - спросил ухмыляющийся поселянин, указывая на плитки в углу ящика.
- Вот это, - сказал парень, извлекая одну из них, - Это незаменимое и неоценимое средство для удаления всяких пятен, ржавчины, грязи, крапинок и брызг с шелка, атласа, полотна, батиста, сукна и крепа, с шерсти, с ковров, с шерсти мериносовой, с муслина, бомбазина и всяких шерстяных тканей.
Пятна от вина, от фруктов, от пива, от воды, от краски и дегтя - любое пятно сойдет, стоит разок потереть этим незаменимым и неоценимым средством.
Если леди запятнала свое имя, ей достаточно проглотить одну штуку - и она сразу исцелится, потому что это яд.
Если джентльмен пожелает это проверить, ему достаточно принять одну маленькую плиточку - и никаких сомнений не останется, потому что она действует не хуже пули и на вкус гораздо противнее, а стало быть, тем больше ему чести, что он ее принял...
Пенни за штуку!
Такая польза, и только пенни за штуку!
Сразу нашлись два покупателя, и многие слушатели начинали явно склоняться к тому же.
Заметив это, торговец стал еще болтливее.
- Выпустить не успеют, как все нарасхват разбирают! - продолжал парень.
- Четырнадцать водяных мельниц, шесть паровых машин и гальваническая батарея без отдыха выделывают их да все не поспевают, хотя люди трудятся так, что помирают, а вдовам сейчас же дают пенсию и двадцать фунтов в год на каждого ребенка, а за близнецов - пятьдесят...
Пенни за штуку!
Два полупенни тоже годятся, и четыре фартинга будут приняты с радостью.
Пенни за штуку!
Пятна от вина, от фруктов, от пива, от воды, от краски, дегтя, грязи, крови!..
Вот у этого джентльмена пятно на шляпе, которое я выведу, не успеет он заказать мне пинту пива.
- Эй! - встрепенувшись, крикнул Сайкс.