Сайкс сделал мертвую петлю и снова позвал ее.
Собака подошла, отступила, постояла секунду, повернулась и стремглав бросилась прочь.
Сайкс свистнул еще и еще раз, сел и стал ждать, надеясь, что она вернется.
Но собака так и не вернулась, и, наконец, он снова тронулся в путь.
ГЛАВА XLIX Монкс и мистер Браунлоу, наконец, встречаются. Их беседа и известие, ее прервавшее
Смеркалось, когда мистер Браунлоу вышел из наемной кареты у своего подъезда и тихо постучал.
Когда дверь открылась, из кареты вылез дюжий мужчина и занял место по одну сторону подножки, тогда как другой, сидевший на козлах, в свою очередь спустился и стал по другую сторону.
По знаку мистера Браунлоу они помогли выйти третьему и, поместившись по правую и левую его руку, быстро увлекли в дом.
Этот человек был Монкс.
Таким же манером они молча поднялись по лестнице, и мистер Браунлоу, шедший впереди, повел их в заднюю комнату.
У двери этой комнаты Монкс, поднимавшийся с явной неохотой, остановился.
- Пусть он выбирает, - сказал мистер Браунлоу.
- Если он замешкается или хоть пальцем пошевельнет, сопротивляясь вам, тащите его на улицу, зовите полицию и от моего имени предъявите ему обвинение в преступлении.
- Как вы смеете говорить это обо мне? - спросил Монкс.
- Как вы смеете вынуждать меня к этому, молодой человек? - отозвался мистер Браунлоу, пристально глядя ему в лицо.
- Или вы с ума сошли, что хотите уйти из этого дома?..
Отпустите его...
Ну вот, сэр: вы вольны идти, а мы - последовать за вами.
Но предупреждаю вас - клянусь всем самым для меня святым! - что в ту самую минуту, когда вы окажетесь на улице, я арестую вас по обвинению в мошенничестве и грабеже.
Я тверд и непоколебим.
Если и вы решили вести себя так же, то да падет ваша кровь на вашу голову.
- По чьему распоряжению я схвачен на улице и доставлен сюда этими собаками? - спросил Монкс, переводя взгляд с одного на другого из стоявших возле него мужчин.
- По моему, - ответил мистер Браунлоу.
- За этих людей ответственность несу я.
Если вы жалуетесь, что вас лишили свободы, - вы имели право и возможность вернуть ее, когда ехали сюда, однако сочли разумным не поднимать шума, - то, повторяю, отдайтесь под защиту закона. Я в свою очередь обращусь к закону.
Но если вы зайдете слишком далеко, чтобы отступать, не просите меня о снисхождении, когда власть перейдет в другие руки, и не говорите, что я толкнул вас в пропасть, в которую вы бросились сами.
Монкс был заметно смущен и к тому же встревожен.
Он колебался.
- Вы должны поспешить с решением, - сказал мистер Браунлоу с большой твердостью и самообладанием.
- Если вам угодно, чтобы я предъявил обвинение публично и обрек вас на кару, которую хотя и могу с содроганием предвидеть, но не могу изменить, то, говорю еще раз, путь вам известен.
Если же не угодно и вы взываете к моей снисходительности и к милосердию тех, кому причинили столько зла, садитесь без дальнейших разговоров на этот стул.
Он ждет вас вот уже два дня.
Монкс пробормотал что-то невнятное, но все еще колебался.
- Поторопитесь, - сказал мистер Браунлоу.
- Одно мое слово - и выбора уже не будет.
Монкс все еще колебался.
- Я не склонен вступать в переговоры, - продолжал мистер Браунлоу. - И к тому же, раз я защищаю насущные интересы других, не имею на это права.
- Нет ли... - запинаясь, спросил Монкс, - нет ли какого-нибудь компромисса?
- Никакого.
Монкс с тревогой посмотрел на старого джентльмена, но, не прочтя на его лице ничего, кроме суровости и решимости, вошел в комнату и, пожав плечами, сел.
- Заприте дверь снаружи, - сказал мистер Браунлоу слугам, - и войдите, когда я позвоню.
Те повиновались, и они остались вдвоем.
- Недурное обращение, сэр, - сказал Монкс, снимая шляпу и плащ, - со стороны старейшего друга моего отца.
- Именно потому, что я был старейшим другом вашего отца, молодой человек! - отвечал мистер Браунлоу. - Именно потому, что надежды и желания юных и счастливых лет были связаны с ним и тем прекрасным созданием, родным ему по крови, которое в юности отошло к богу и оставило меня здесь печальным и одиноким; именно потому, что он, еще мальчиком, стоял на коленях рядом со мной у смертного ложа единственной своей сестры в то утро, когда - на это не было воли божьей - она должна была стать моей молодой женой; именно потому, что мое омертвевшее сердце льнуло к нему с того дня и вплоть до его смерти во время всех его испытаний и заблуждений; именно потому, что сердце мое полно старых воспоминаний и привязанностей, и даже при виде вас у меня возникают былые мысли о нем; именно потому-то я и расположен отнестись к вам мягко теперь... Да, Эдуард Лифорд, даже теперь... И я краснею за вас, недостойного носить это имя!
- А причем тут мое имя? - спросил тот, до сих пор молча, с хмурым недоумением наблюдавший волнение своего собеседника.
- Что для меня имя?
- Ничто, - ответил мистер Браунлоу, - для вас ничто.
Но его носила о_н_а, и даже теперь, по прошествии стольких лет, оно возвращает мне, старику, жар и трепет, охватывавшие меня, стоило мне лишь услышать Это имя.
Я очень рад, что вы его переменили... очень рад.
- Все это превосходно, - сказал Монкс (сохраним присвоенное им себе имя) после долгой паузы, в течение которой он ерзал на стуле, с угрюмым и вызывающим видом поглядывая на мистера Браунлоу, тихо сидевшего заслонив лицо рукой.