Они возобновили свои благочестивые усилия, но он вытолкал их вон.
Ночь с субботы на воскресенье.
Ему осталось жить еще одну ночь.
И пока он размышлял об этом, настал день - воскресенье.
Только к вечеру этого последнего, ужасного дня угнетающее сознание беспомощного и отчаянного его положения охватило во всей своей напряженности его порочную душу - не потому, что он лелеял какую-то твердую надежду на помилование, а потому, что до сей поры он допускал лишь смутную возможность столь близкой смерти.
Он мало говорил с теми двумя людьми, которые сменяли друг друга, присматривая за ним, а они в свою очередь не пытались привлечь его внимание.
Он сидел бодрствуя, но грезя.
Иногда он вскакивал и с раскрытым ртом, весь в жару, бегал взад и вперед в таком припадке страха и злобы, что даже они - привычные к таким сценам - отшатывались от него с ужасом.
Наконец, он стал столь страшен, терзаемый нечистой своей совестью, что один человек не в силах был сидеть с ним с глазу на глаз - и теперь они сторожили его вдвоем.
Он прикорнул на своем каменном ложе и задумался о прошлом.
Он был ранен каким-то предметом, брошенным в него из толпы в день ареста, и голова его была обмотана полотняными бинтами.
Рыжие волосы свешивались на бескровное лицо; борода сбилась, несколько клочьев было вырвано; глаза горели страшным огнем; немытая кожа трескалась от пожиравшей его лихорадки.
Восемь... девять... десять...
Если это не фокус, чтобы запугать его, если это и в самом деле часы, следующие по пятам друг за другом, где будет он, когда стрелка обойдет еще круг!
Одиннадцать!
Снова бой, а эхо предыдущего часа еще не отзвучало.
В восемь он будет единственным плакальщиком в своей собственной траурной процессии. В одиннадцать...
Страшные стены Ньюгета, скрывавшие столько страдания и столько невыразимой тоски не только от глаз, но - слишком часто и слишком долго - от мыслей людей, никогда не видели зрелища столь ужасного.
Те немногие, которые, проходя мимо, замедляли шаги и задавали себе вопрос, что делает человек, приговоренный к повешению, плохо спали бы в эту ночь, если бы могли его увидеть.
С раннего вечера и почти до полуночи маленькие группы, из двух-трех человек, приближались ко входу в привратницкую, и люди с встревоженным видом осведомлялись, не отложен ли смертный приговор.
Получив отрицательный ответ, они передавали желанную весть другим группам, собиравшимся на улице, указывали друг другу дверь, откуда он должен был выйти, и место для эшафота, а затем, неохотно уходя, оглядывались, мысленно представляя себе это зрелище.
Мало-помалу они ушли один за другим, и в течение часа в глухую пору ночи улица оставалась безлюдной и темной.
Площадка перед тюрьмой была расчищена, и несколько крепких брусьев, окрашенных в черный цвет, были положены заранее, чтобы сдержать натиск толпы, когда у калитки появились мистер Браунлоу и Оливер и предъявили разрешение на свидание с заключенным, подписанное одним из шерифов *.
Их немедленно впустили в привратницкую.
- И этот юный джентльмен тоже войдет, сэр? - спросил человек, которому поручено было сопровождать их.
- Такое зрелище не для детей, сэр.
- Верно, друг мой, - сказал мистер Браунлоу, - но мальчик имеет прямое отношение к тому делу, которое привело меня к этому человеку; а так как этот ребенок видел его в пору его преуспеяния и злодейств, то я считаю полезным, чтобы он увидел его теперь, хотя бы это вызвало страх и причинило страдания.
Эти несколько слов были сказаны в сторонке - так, чтобы Оливер их не слышал.
Человек притронулся к шляпе и, с любопытством взглянув - на Оливера, открыл другие ворота, против тех, в которые они вошли, и темными, извилистыми коридорами повел их к камерам.
- Вот здесь, - сказал он, останавливаясь в мрачном коридоре, где двое рабочих в глубоком молчании занимались какими-то приготовлениями, - вот здесь он будет проходить.
А если вы заглянете сюда, то увидите дверь, через которую он выйдет.
Он ввел их в кухню с каменным полом, уставленную медными котлами для варки тюремной пищи, и указал на дверь.
На ней было зарешеченное отверстие, в которое врывались голоса, сливаясь со стуком молотков и грохотом падающих досок.
Там возводили эшафот.
Далее они миновали несколько массивных ворот, которые отпирали другие тюремщики с внутренней стороны, и, пройдя открытым двором, поднялись по узкой лестнице и вступили в коридор с рядом дверей по левую руку.
Подав им знак остановиться здесь, тюремщик постучал в одну из них связкой ключей.
Оба сторожа, пошептавшись, вышли, потягиваясь, в коридор, словно обрадованные передышкой, и предложили посетителям войти вслед за тюремщиком в камеру.
Они вошли.
Осужденный сидел на скамье, раскачиваясь из стороны в сторону; лицо его напоминало скорее морду затравленного зверя, чем лицо человека.
По-видимому, мысли его блуждали в прошлом, потому что он без умолку бормотал, казалось воспринимая посетителей только как участников своих галлюцинаций.
- Славный мальчик, Чарли... ловко сделано... - бормотал он.
- Оливер тоже... ха-ха-ха!.. и Оливер...
Он теперь совсем джентльмен... совсем джентль... уведите этого мальчика спать!
Тюремщик взял Оливера за руку и, шепнув, чтобы он не боялся, молча смотрел.
- Уведите его спать! - крикнул Феджин.
- Слышите вы меня, кто-нибудь из вас?
Он... он... причина всего этого.
Дадут денег, если приучить его... глотку Болтера... Билл, не возитесь с девушкой... режьте как можно глубже глотку Болтера.
Отпилите ему голову!
- Феджин! - окликнул его тюремщик.