Этими словами он пригласил Оливера войти в отпертую им дверь, ведущую в камеру с кирпичными стенами.
Здесь Оливера обыскали и, не найдя у него ничего, заперли.
Камера своим видом и размерами напоминала погреб, но освещалась куда хуже.
Она оказалась нестерпимо грязной; было утро понедельника, а с субботнего вечера здесь сидели под замком шестеро пьяниц.
Но это пустяки.
В наших полицейских участках каждый вечер сажают под арест мужчин и женщин по самым ничтожным обвинением - это слово достойно быть отмеченным - в темницы, по сравнению с которыми камеры в Ньюгете *, заполненные самыми опасными преступниками, коих судили, признали виновными и приговорили к смертной казни, напоминают дворцы.
Пусть тот, кто в этом сомневается, сравнит их сам.
Когда ключ заскрежетал в замке, старый джентльмен был опечален почти так же, как Оливер.
Он со вздохом обратился к книге, которая послужила невольной причиной происшедшего переполоха.
- В лице этого мальчика, - сказал старый джентльмен, медленно отходя от двери и с задумчивым видом похлопывая себя книгой по подбородку, - в лице этого мальчика есть что-то такое, что меня трогает и интересует.
Может ли быть, что он не виновен?
Лицо у него такое... Да, кстати! - воскликнул старый джентльмен, вдруг остановившись и подняв глаза к небу.
- Ах, боже мой! Где ж это я раньше мог видеть такое лицо?
После нескольких минут раздумья старый джентльмен все с тем же сосредоточенным видом вошел в прихожую перед камерой судьи, выходившую во двор, и здесь, отступив в угол, воскресил в памяти длинную вереницу лиц, над которыми уже много лет назад спустился сумеречный занавес.
- Нет! - сказал старый джентльмен, покачивая головой. - Должно быть, это моя фантазия!
Он снова их обозрел.
Он вызвал их, и нелегко было вновь опустить на них покров, так долго их скрывавший.
Здесь были лица друзей, врагов, людей, едва знакомых, назойливо выглядывавших из толпы; здесь были лица молодых, цветущих девушек, теперь уже старух; здесь были лица, искаженные смертью и сокрытые могилой. Но дух, властвующий над ней, по-прежнему облекал их свежестью и красотой, вызывая в памяти блеск глаз, сверкающую улыбку, сияние души, просвечивающей из праха, и то неясное, что нашептывает красота из загробного мира, изменившаяся лишь для того, чтобы вспыхнуть еще ярче, и отнятая у земли, чтобы стать светочем, который озаряет мягкими, нежными лучами тропу к небесам.
Но старый джентльмен не мог припомнить ни одного лица, чьи черты можно было найти в облике Оливера.
С глубоким вздохом он распрощался с пробужденными им воспоминаниями и, будучи, к счастью для себя, рассеянным старым джентльменом, снова похоронил их между пожелтевших страниц книги.
Он очнулся, когда человек с ключами тронул его за плечо и предложил следовать за ним в камеру судьи.
Он поспешно захлопнул книгу и предстал перед лицом величественного и знаменитого мистера Фэнга.
Камера судьи помещалась в первой комнате с обшитыми панелью стенами.
Мистер Фэнг сидел в дальнем конце, за перилами, а у двери находилось нечто вроде деревянного загона, куда уже был помещен бедный маленький Оливер, весь дрожавший при виде этой устрашающей обстановки.
Мистер Фэнг был худощавым, с длинной талией и несгибающейся шеей, среднего роста человеком, с небольшим количеством волос, произраставших на затылке и у висков.
Лицо у него было хмурое и багровое.
Если он на самом деле не имел обыкновения пить больше, чем было ему полезно, он мог бы возбудить в суде против своей физиономии дело о клевете и получить щедрое вознаграждение за понесенные убытки.
Старый джентльмен почтительно поклонился и, подойдя к столу судьи, сказал, согласуя слова с делом:
- Вот моя фамилия и адрес, сэр.
Затем он отступил шага на два и, отвесив еще один учтивый джентльменский поклон, стал ждать допроса.
Случилось так, что в этот самый момент мистер Фэнг внимательно читал передовую статью в утренней газете, упоминающую одно из недавних его решений и в триста пятидесятый раз предлагающую министру внутренних дел обратить на него особое и чрезвычайное внимание.
Он был в дурном расположении духа и, нахмурившись, сердито поднял голову.
- Кто вы такой? - спросил мистер Фэнг.
Старый джентльмен с некоторым удивлением указал на свою визитную карточку.
- Полисмен, - сказал мистер Фэнг, презрительно отбрасывая карточку вместе с газетой, - кто этот субъект?
- Моя фамилия, сэр, - сказал старый джентльмен, как подобает говорить джентльмену, - моя фамилия, сэр, Браунлоу...
Разрешите узнать фамилию судьи, который, пользуясь защитой своего звания, наносит незаслуженное и ничем не вызванное оскорбление почтенному лицу.
С этими словами мистер Браунлоу окинул взглядом комнату, словно отыскивая кого-нибудь, кто бы доставил ему требуемые сведения.
- Полисмен, - повторил мистер Фэнг, швыряя в сторону лист бумаги, - в чем обвиняется этот субъект?
- Он ни в чем не обвиняется, ваша честь, - ответил полисмен.
- Он выступает обвинителем против мальчика, ваша честь.
Его честь прекрасно это знал; но это был превосходный способ досадить свидетелю, да к тому же вполне безопасный.
- Выступает обвинителем против мальчика, вот как? - сказал Фэнг, с ног до головы смерив мистера Браунлоу презрительным взглядом.
- Приведите его к присяге!
- Прежде чем меня приведут к присяге, я прошу разрешения сказать одно слово, - заявил мистер Браунлоу, - а именно: я бы никогда не поверил, не убедившись на собственном опыте...
- Придержите язык, сэр! - повелительно сказал мистер Фэнг.
- Не желаю, сэр! - ответил старый джентльмен.
- Сию же минуту придержите язык, а не то я прикажу выгнать вас отсюда! - воскликнул мистер Фэнг.
- Вы наглец!
Как вы смеете грубить судье?