Он вышел во двор, и бешенство его мгновенно улеглось.
На мощеном дворе лежал маленький Оливер Твист в расстегнутой рубашке и со смоченными водой висками; лицо его было смертельно бледно, дрожь пробегала по всему телу.
- Бедный мальчик, бедный мальчик! - сказал мистер Браунлоу, наклонившись к нему.
- Карету! Пожалуйста, пусть кто-нибудь наймет карету.
Поскорее!
Появилась карета, и когда Оливера бережно опустили на одно сиденье, старый джентльмен занял другое.
- Разрешите поехать с вами? - попросил владелец книжного ларька, заглядывая в карету.
- Ах, боже мой, конечно, дорогой сэр! - быстро ответил мистер Браунлоу.
- Я забыл о вас.
Боже мой, боже мой!
У меня все еще эта злополучная книга!
Влезайте поскорее!
Бедный мальчуган!
Нельзя терять ни минуты.
Владелец книжного ларька сел в карету, и они уехали.
ГЛАВА XII, в которой об Оливере заботятся лучше, чем когда бы то ни, было, а в которой снова повествуется о веселом старом джентльмене и его молодых друзьях.
Карета с грохотом катила почти той же дорогой, какой шел Оливер, когда впервые вступил в Лондон, сопутствуемый Плутом, и, доехав до "Ангела" в Излингтоне, свернула в другую сторону и, наконец, остановилась у чистенького домика в тихой, окаймленной деревьями улице близ Пентонвила.
Здесь Оливеру была немедленно приготовлена постель, и сам мистер Браунлоу проследил, чтобы в нее бережно уложили его юного питомца; здесь за ним ухаживали с бесконечной нежностью и заботливостью.
Но в течение многих дней Оливер оставался нечувствительным к доброте своих новых друзей.
Солнце взошло и зашло, и снова взошло и зашло, и это повторялось много раз, а мальчик по-прежнему метался на кровати к иссушающем жару лихорадки.
Червь совершает свою работу над трупом не с большей уверенностью, чем этот медленно ползущий огонь над живым телом.
Слабый, худой и бледный, он очнулся, наконец, словно после долгого тревожного сна.
- Что это за комната?
Куда меня привели? - спросил Оливер.
- Мне здесь никогда не случалось спать.
Он был очень истощен и слаб, и эти слова произнес тихим голосом, но их тотчас же услышали.
Полог у изголовья кровати быстро отдернули, и добродушная старая леди, опрятно и скромно одетая, поднялась с кресла у самой кровати, в котором она сидела, занимаясь шитьем.
- Тише, дорогой мой, - ласково сказала старая леди.
- Ты должен лежать очень спокойно, иначе опять заболеешь. А тебе было очень плохо, так плохо, что хуже и быть не может.
Ложись, будь умником!
С этими словами старая леди осторожно уложила голову Оливера на подушку и, откинув ему волосы со лба с такой добротой и любовью посмотрела на него, что он невольно схватил исхудалой рукой ее руку и обвил ее вокруг своей шеи.
- Господи помилуй! - со слезами на глазах сказала старая леди.
- Какое благодарное милое дитя!
И какой он хорошенький!
Что почувствовала бы его мать, если бы все это время она сидела, как я, в его кровати и могла поглядеть на него сейчас!
- Может быть, она меня видит, - прошептал Оливер, складывая руки. - Может быть, она сидела подле меня.
Мне казалось, будто она сидела.
- Это тебя от лихорадки, дорогой мой, - ласково сказала старая леди.
- Должно быть, - ответил Оливер, - потому что небо от нас очень далеко, а они там слишком счастливы, чтобы прийти к постели больного мальчика.
Но если она знала, что я болен, она и там должна была пожалеть меня, ведь она сама перед смертью была очень больна.
Впрочем, она ничего не может обо мне знать, - помолчав, добавил Оливер.
- Если бы она видела, как меня обижали, ее бы это опечалило, но, когда она мне снилась, лицо у нее всегда было ласковое и счастливое.
Старая леди ничего на это не ответила; вытерев сначала глаза, а потом лежавшие на одеяле очки, словно они являлись неотъемлемой частью глаз, она подала Оливеру какое-то прохладительное питье, а затем, погладив его по щеке, сказала, что он должен лежать очень спокойно, а не то опять заболеет.
И Оливер лежал очень спокойно, отчасти потому, что хотел во всем повиноваться доброй старой леди, а отчасти, сказать по правде, и потому, что очень ослабел после этого разговора.
Вскоре он задремал, а проснулся от света свечи, поставленной у его постели, и увидел джентльмена, который, держа в руке большие и громко тикающие золотые часы, пощупал ему пульс и сказал, что ему гораздо лучше.
- Тебе гораздо лучше, не правда ли, милый? - сказал джентльмен.
- Да, благодарю вас, - ответил Оливер.
- Я знаю, что лучше, - сказал джентльмен.
- И тебе хочется есть, правда?
- Нет, сэр, - ответил Оливер.