- Что за чертовщина! - проворчал чей-то бас.
- Кто это швырнул?
Хорошо, что в меня попало пиво, а не кувшин, не то я бы кое с кем расправился!..
Ну конечно! Кто же, кроме этого чертова богача, грабителя, старого еврея, станет зря расплескивать напитки! Разве что воду, - да и воду только в том случае, если каждые три месяца обманывает водопроводную компанию...
В чем дело, Феджин?
Черт меня подери, если мой шарф не вымок в пиве!..
Ступай сюда, подлая тварь, чего торчишь там, за дверью, будто стыдишься своего хозяина!
Сюда!
Субъект, произнесший эту речь, был крепкого сложения детиной лет тридцати пяти, в черном вельветовом сюртуке, весьма грязных коротких темных штанах, башмаках на шнуровке и серых бумажных чулках, которые обтягивали толстые ноги с выпуклыми икрами, - такие ноги при таком костюме всегда производят впечатление чего-то незаконченного, если их не украшают кандалы.
На голове у него была коричневая шляпа, а на шее пестрый шарф, длинными, обтрепанными концами которого он вытирал лицо, залитое пивом.
Когда он покончил с этим делом, обнаружилось, что лицо у него широкое, грубое, несколько дней не знавшее бритвы; глаза были мрачные; один из них обрамляли разноцветные пятна, свидетельствующие о недавно полученном ударе.
- Сюда, слышишь? - проворчал этот симпатичный субъект.
Белая лохматая собака с исцарапанной мордой прошмыгнула в комнату.
- Почему не входила раньше? - сказал субъект.
- Слишком возгордилась, чтобы показываться со мной на людях?
Ложись!
Приказание сопровождалось пинком, отбросившим животное в другой конец комнаты.
Однако пес, по-видимому, привык к этому: очень спокойно он улегся в углу, не издавая ни звука, раз двадцать в минуту мигая своими недобрыми глазами, и, казалось, принялся обозревать комнату.
- Чем это вы тут занимаетесь: мучите мальчиков, жадный, скупой, ненасытный старик, укрыватель краденого? - спросил детина, преспокойно усаживаясь.
- Удивляюсь, как это они вас еще не прикончили!
Я бы на их месте это сделал!
Я бы давным-давно это сделал, будь я вашим учеником и... нет, продать вас мне бы не удалось, куда вы годны?! Разве что сохранять вас, как редкую уродину, в стеклянной банке, да таких больших стеклянных банок, кажется, не делают.
- Тише! - дрожа, проговорил еврей. - Мистер Сайкс, не говорите так громко.
- Бросьте этих мистеров! - отозвался детина. - У вас всегда что-то недоброе на уме, когда вы начинаете этак выражаться.
Вы мое имя знаете - стало быть, так меня и называйте!
Я его не опозорю, когда час пробьет!
- Вот именно, совершенно верно, Билл Сайкс, - с гнусным подобострастием сказал еврей.
- Вы как будто в дурном расположении духа, Билл?
- Может быть, и так, - ответил Сайкс.
- Я бы сказал, что и вы не в своей тарелке, или вы считаете, что никому не приносите убытка, когда швыряетесь кувшинами или выдаете...
- Вы с ума сошли? - вскричал еврей, хватая его за рукав и указывая на мальчиков.
Мистер Сайкс удовольствовался тем, что затянул воображаемый узел под левым своим ухом и склонил голову к правому плечу, - по-видимому, еврей прекрасно понял этот пантомим.
Затем на жаргоне, которым были в изобилии приправлены все его речи, - если бы привести его здесь, он был бы решительно непонятен, - мистер Сайкс потребовал себе стаканчик.
- Только не подумайте всыпать туда яду, - сказал он.
Это было сказано в шутку, но если бы он видел, как еврей злобно прищурился и повернулся к буфету, закусив бледные губы, быть может, ему пришло бы в голову, что предосторожность не является излишней и веселому старому джентльмену во всяком случае не чуждо желание улучшить изделие винокура.
Пропустив два-три стаканчика, мистер Сайкс снизошел до того, что обратил внимание на молодых джентльменов; такая любезность с его стороны привела к беседе, в которой причины и подробности ареста Оливера были детально изложены с теми изменениями и уклонениями от истины, какие Плут считал наиболее уместными при данных обстоятельствах.
- Боюсь, - произнес еврей, - как бы он не сказал чего-нибудь, что доведет нас до беды...
- Все может быть, - со злобной усмешкой отозвался Сайкс.
- Вас предадут, Феджин.
- И, знаете ли, я боюсь, - продолжал еврей, как будто не обращая внимания на то, что его прервали, и при этом пристально глядя на своего собеседника, - боюсь, что если наша игра проиграна, то это может случиться и кое с кем другим, а для вас это обернется, пожалуй, хуже, чем для меня, мой милый.
Детина вздрогнул и круто повернулся к еврею.
Но старый джентльмен поднял плечи до самых ушей, а глаза его рассеянно уставились на противоположную стену.
Наступило длительное молчание.
Казалось, каждый член почтенного общества погрузился в свои собственные размышления, не исключая и собаки, которая злорадно облизывалась, как будто подумывая о том, чтобы атаковать ноги первого джентльмена или леди, которых случится ей встретить, когда она выйдет на улицу.
- Кто-нибудь должен разузнать, что там произошло, в камере судьи, - сказал мистер Сайкс, заметно умерив тон.
Еврей в знак согласия кивнул головой.
- Если он не донес и посажен в тюрьму, бояться нечего, пока его не выпустят, - сказал мистер Сайкс, - а потом уж нужно о нем позаботиться.
Вы должны как-нибудь заполучить его в свои руки.
Еврей снова кивнул головой.
Такой план действий был разумен, но, к несчастью, ему препятствовало одно весьма серьезное обстоятельство.