А теперь поговорим о чем-нибудь другом.
Вот все сведения, какие мог получить в то время Оливер о портрете.
В ту пору он старался об этом не думать, потому что старая леди была очень добра к тему во время его болезни; и он внимательно выслушивал бесконечные истории, какие она ему рассказывала о своей милой и прекрасной дочери, вышедшей замуж за милого и прекрасного человека и жившей в деревне, и о сыне, который служил клерком у купца в Вест-Индии и был также безупречным молодым человеком, и четыре раза в год посылал домой такие почтительные письма, что у нее слезы навертывались на глаза при упоминании о них.
Старая леди долго распространялась о превосходных качествах своих детей, а также и о достоинствах своего доброго, славного мужа, который - бедная, добрая душа! - умер ровно двадцать шесть лет назад... А затем наступало время пить чай.
После чаю она принималась обучать Оливера криббеджу *, который он усваивал с такой же легкостью, с какой она его преподавала; и в эту игру они играли с большим интересом и торжественностью, пока не наступал час, когда больному надлежало дать теплого вина с водой и уложить его в мягкую постель.
Это были счастливые дни - дни выздоровления Оливера.
Все было так мирно, чисто и аккуратно, все были так добры и ласковы, что после шума и сутолоки, среди которых протекала до сих пор его жизнь, ему казалось, будто он в раю.
Как только он окреп настолько, что мог уже одеться, мистер Браунлоу приказал купить ему новый костюм, новую шляпу и новые башмаки.
Когда Оливеру объявили, что он может распорядиться по своему усмотрению старым своим платьем, он отдал его служанке, которая была очень добра к нему, и попросил ее продать это старье какому-нибудь еврею, а деньги оставить себе. Эту просьбу она с готовностью исполнила.
И когда Оливер, стоя у окна гостиной, увидел, как еврей спрятал платье в свой мешок и удалился, он пришел в восторг при мысли, что эти вещи унесли и теперь ему уже не грозит опасность снова их надеть.
По правде сказать, это были жалкие лохмотья, и у Оливера никогда еще не бывало нового костюма.
Однажды вечером, примерно через неделю после истории с портретом, когда Оливер разговаривал с миссис Бэдуин, мистер Браунлоу прислал сказать, что хотел бы видеть Оливера Твиста у себя в кабинете и потолковать с ним немного, если он хорошо себя чувствует.
- Господи, спаси и помилуй нас!
Вымой руки, дитя мое, и дай-ка я хорошенько приглажу тебе волосы! - воскликнула миссис Бэдуин.
- Боже мой!
Знай мы, что он пожелает тебя видеть, мы бы надели тебе чистый воротничок и ты засиял бы у нас, как новенький шестипенсовик!
Оливер повиновался старой леди, и хотя она горько сетовала о том, что теперь уже некогда прогладить гофрированную оборочку у воротничка его рубашки, он казался очень хрупким и миловидным, несмотря на отсутствие столь важного украшения, и она, с величайшим удовольствием осмотрев его с головы до ног, пришла к выводу, что даже если бы их и предупредили заблаговременно, вряд ли можно было сделать его еще красивее.
Ободренный этими словами, Оливер постучал в дверь кабинета.
Когда мистер Браунлоу предложил ему войти, он очутился в маленькой комнатке, заполненной книгами, с окном, выходившим в красивый садик.
К окну был придвинут стол, за которым сидел и читал мистер Браунлоу.
При виде Оливера он отложил в сторону книгу и предложил ему подойти к столу и сесть.
Оливер повиновался, удивляясь, где можно найти людей, которые бы читали такое множество книг, казалось написанных для того, чтобы сделать человечество более разумным.
До сей поры это является загадкой и для людей более искушенных, чем Оливер Твист.
- Много книг, не правда ли, мой мальчик? - спросил мистер Браунлоу, заметив, с каким любопытством Оливер посматривал на книжные полки, поднимавшиеся от пола до потолка.
- Очень много, сэр, - ответил Оливер.
- Столько я никогда не видал.
- Ты их прочтешь, если будешь вести себя хорошо, - ласково сказал старый джентльмен, - и тебе это понравится больше, чем рассматривать переплеты. А впрочем, не всегда: бывают такие книги, у которых самое лучшее - корешок и обложка.
- Должно быть, это вон те тяжелые книги, сэр, - заметил Оливер, указывая на большие томы в раззолоченных переплетах.
- Не обязательно, - ответил старый джентльмен, гладя его по голове и улыбаясь. - Бывают книги такие же тяжелые, но гораздо меньше этих.
А тебе бы не хотелось вырасти умным и писать книги?
- Я думаю, мне больше бы хотелось читать их, сэр, - ответил Оливер.
- Как! Ты не хотел бы писать книги? - спросил старый джентльмен.
Оливер немножко подумал, а потом сообщил, что, пожалуй, гораздо лучше продавать книги; в ответ на это старый джентльмен от души рассмеялся и объявил, что он неплохо сказал.
Оливер обрадовался, хотя понятия не имел о том, что тут хорошего.
- Прекрасно! - сказал старый джентльмен, перестав смеяться.
- Не бойся!
Мы из тебя не сделаем писателя, раз есть возможность научиться какому-нибудь честному ремеслу или стать каменщиком.
- Благодарю вас, сэр, - сказал Оливер.
Услыхав его серьезный ответ, старый джентльмен снова расхохотался и сказал что-то о странностях инстинкта, но Оливер не понял и не обратил на это внимания.
- А теперь, мой мальчик, - продолжал мистер Браунлоу, говоря - если это было возможно - еще более ласково, но в то же время лицо его было такое серьезное, какого Оливер никогда еще у него не видывал, - я хочу, чтобы ты с величайшим вниманием выслушал то, что я намерен сказать.
Я буду говорить с тобой совершенно откровенно, потому что я уверен: ты можешь понять меня не хуже, чем многие другие старше тебя.
- О, прошу вас, сэр, не говорите мне, что вы хотите меня прогнать! - воскликнул Оливер, испуганный серьезным тоном старого джентльмена.
- Не выбрасывайте меня за дверь, чтобы я снова бродил по улицам!
Позвольте мне остаться здесь и быть вашим слугой.
Не отсылайте меня назад, в то ужасное место, откуда я пришел!
Пожалейте бедного мальчика, сэр!
- Милое мое дитя, - сказал старый джентльмен, растроганный неожиданной и горячей мольбой Оливера, - тебе незачем бояться, что я тебя когда-нибудь покину, если ты сам не дашь повода...
- Никогда, никогда этого не случится, сэр! - перебил Оливер.
- Надеюсь, - ответил старый джентльмен.
- Не думаю, чтобы ты когда-нибудь это сделал.