И несколько книг нужно отнести назад.
Парадная дверь была открыта.
Оливер бросился в одну сторону, служанка - в другую, а миссис Бэдуин стояла на пороге и пронзительным голосом звала посланца, но никакого мальчика не было видно.
Оливер и служанка вернулись, запыхавшись, и доложили, что того и след простыл.
- Ах, боже мой, какая досада! - воскликнул мистер Браунлоу.
- Мне так хотелось отослать сегодня вечером эти книги!
- Отошлите их с Оливером, - с иронической улыбкой сказал мистер Гримуиг. - Он несомненно доставит их в полной сохранности.
- Да, пожалуйста, позвольте мне отнести их, сэр, - сказал Оливер.
- Я буду бежать всю дорогу, сэр.
Старый джентльмен хотел было сказать, что ни в коем случае не пустит Оливера, но злорадное покашливание мистера Гримуига заставило его принять другое решение: быстрым исполнением поручения Оливер докажет мистеру Гримуигу несправедливость его подозрений хотя бы по этому пункту, и докажет немедленно. - Хорошо!
Ты пойдешь, мой милый, - сказал старый джентльмен.
- Книги лежат на стуле у моего стола.
Принеси их.
Радуясь случаю быть полезным, Оливер быстро схватил книги подмышку и с шапкой в руке ждал, что ему поручено будет передать.
- Ты ему передашь, - продолжал мистер Браунлоу, - пристально глядя на Гримуига, - ты передашь, что принес эти книги обратно, и уплатишь четыре фунта десять шиллингов, которые я ему должен.
Вот билет в пять фунтов. Стало - быть, ты принесешь мне сдачи десять шиллингов.
- Десяти минут не пройдет, как я уже вернусь, сэр! - с жаром отвечал Оливер.
Спрятав банковый билет в карман куртки, застегивавшийся на пуговицу, и старательно придерживая книги под мышкой, он отвесил учтивый поклон и вышел из комнаты.
Миссис Бэдуин проводила его до парадной двери, дала многочисленные указания, как пройти кратчайшим путем, сообщила фамилию книгопродавца и название улицы; все это, по словам Оливера, он прекрасно понял.
Добавив сверх того еще ряд наставлений, чтобы он не простудился, старая леди, наконец, позволила ему уйти.
- Да благословит бог его милое личико! - сказала старая леди, глядя ему вслед.
- Почему-то мне трудно отпускать его от себя.
Как раз в эту минуту Оливер весело оглянулся и кивнул ей, прежде чем свернуть за угол.
Старая леди с улыбкой ответила на его приветствие и, заперев дверь, пошла к себе в комнату.
- Ну-ка, посмотрим: он вернется не позже чем через двадцать минут, - сказал мистер Браунлоу, вынимая часы и кладя их на стол.
- К тому времени стемнеет.
- О! Вы всерьез думаете, что он вернется? - осведомился мистер Гримуиг.
- А вы этого не думаете? - с улыбкой спросил мистер Браунлоу.
В тот момент дух противоречия целиком овладел мистером Гримуигом, а самоуверенная улыбка друга еще сильнее его подстрекнула.
- Не думаю! - сказал он, ударив кулаком по столу.
- На мальчишке новый костюм, под мышкой пачка дорогих книг, а в кармане билет в пять фунтов.
Он пойдет к своим приятелям-ворам и посмеется над вами.
Если этот мальчишка когда-нибудь вернется сюда, сэр, я готов съесть свою голову.
С этими словами он придвинул стул к столу. Два друга сидели в молчаливом ожидании, а между ними лежали часы.
Следует отметить, чтобы подчеркнуть то значение, какое мы приписываем нашим суждениям, и ту гордыню, с какой мы делаем самые опрометчивые и торопливые заключения, - следует отметить, что мистер Гримуиг был отнюдь не жестокосердным человеком и непритворно огорчился бы, если бы его почтенного друга обманули и одурачили, но при всем том он искренне и от всей души надеялся в ту минуту, что Оливер Твист никогда не вернется.
Сумерки сгустились так, что едва можно было разглядеть цифры на циферблате, но два старых джентльмена по-прежнему сидели молча, а между ними лежали часы.
ГЛАВА XV, показывающая, сколь нежно любил Оливера Твиста веселый старый еврей и мисс Нэнси
В темной комнате дрянного трактира, в самой грязной части Малого Сафрен-Хилла, в хмурой и мрачной берлоге, пропитанной запахом спирта, где зимой целый день горит газовый рожок и куда летом не проникает ни один луч солнца, сидел над оловянным кувшинчиком и рюмкой человек в вельветовом сюртуке, коротких темных штанах, башмаках и чулках, которого даже при этом тусклом свете самый неопытный агент полиции не преминул бы признать за мистера Уильяма Сайкса.
У ног его сидела белая красноглазая собака, которая то моргала, глядя на хозяина, то зализывала широкую свежую рану на морде, появившуюся, очевидно, в результате недавней драки.
- Смирно, гадина!
Смирно! - приказал мистер Сайкс, внезапно нарушив молчание.
Были ли мысли его столь напряжены, что им помешало моргание собаки, или нервы столь натянуты в результате его собственных размышлений, что для их успокоения требовалось угостить пинком безобидное животное, - остается невыясненным.
Какова бы ни была причине, но на долю собаки достались одновременно и пинок и проклятье.
Собаки обычно не склонны мстить за обиды, нанесенные их хозяевами, по собака мистера Сайкса, отличаясь таким же скверным нравом, как и ее владелец, и, быть может, находясь в тот момент под впечатлением пережитого оскорбления, без всяких церемоний вцепилась зубами в его башмак.
Хорошенько встряхнув его, она с ворчанием спряталась под скамью - как раз вовремя, чтобы ускользнуть от оловянного кувшина, который мистер Сайкс занес над ее головой.
- Вот оно что! - произнес Сайкс, одной рукой схватив кочергу, а другой неторопливо открывая большой складной нож, который вытащил из кармана.
- Сюда, дьявол!
Сюда!
Слышишь?
Собака несомненно слышала, так как мистер Сайкс говорил грубейшим тоном и очень грубым голосом, но, испытывая, по-видимому, какое-то странное нежелание оказаться с перерезанной глоткой, она не покинула своего места и зарычала еще громче; она вцепилась зубами в конец кочерги и принялась грызть ее, как дикий зверь.