Она вцепилась в руку надзирательницы и, заставив ее сесть на стул у кровати, хотела заговорить, но, оглянувшись, заметила двух старух, которые, вытянув шею, приготовились с жадностью слушать.
- Прогоните их, - слабеющим голосом сказала больная. - Скорее, скорее!
Старые карги, завопив в один голос, принялись жалобно сетовать на то, что бедняжке очень худо и она не узнает лучших своих друзей, твердили, что ни за что ее не покинут, но надзирательница вытолкала их из комнаты, заперла дверь и вернулась к кровати.
Очутившись за дверью, старые леди переменили тон и стали кричать в замочную скважину, что старуха Салли пьяна; это было довольно правдоподобно, так как в дополнение к умеренной дозе опиума, прописанного аптекарем, на нее подействовала последняя порция джина с водой, которым, по доброте сердечной, тайком угостили ее достойные старые леди.
- Теперь слушайте меня! - громко сказала умирающая, напрягая все силы, чтобы раздуть последнюю искру жизни.
- Когда-то в этой самой комнате я ухаживала за молодой красоткой, лежавшей на этой самой кровати. Сюда ее принесли с израненными от ходьбы ногами, покрытыми грязью и кровью.
Она родила мальчика и умерла.
Сейчас я припомню... в каком году это было?..
- Неважно, в каком году, - перебила нетерпеливая слушательница. - Ну, дальше, что скажете о ней?
- Дальше... - пробормотала больная, впадая в прежнее полудремотное состояние, - что еще сказать о ней, что еще... Знаю! - воскликнула она, быстро выпрямившись; лицо ее было багровым, глаза были выпучены. - Я ее ограбила. Да, вот что я сделала!
Она еще не окоченела, говорю вам - она еще не окоченела, когда я это украла!
- Что вы украли, да говорите же, ради бога? - вскричала надзирательница, сделав движение, словно хотела позвать на помощь.
- Одну вещь, - ответила женщина, прикрыв ей рот рукой.
- Единственную вещь, какая у нее была.
Ей нужна была одежда, чтобы не мерзнуть, нужна была пища, но эту вещь она сохраняла и прятала у себя на груди.
Говорю вам - вещь была золотая!
Чистое золото, которое могло спасти ей жизнь!
- Золото! - повторила надзирательница, наклонившись к упавшей на подушку женщине.
- Говорите же, говорите... что дальше?
Кто была мать?
Когда это было?
- Она поручила мне сохранить ее, - со стоном продолжала больная, - и доверилась мне, единственной женщине, которая была при ней.
Как только она мне показала эту вещь, висевшую у нее на шее, я сразу порешила ее украсть. Может быть, на моей душе лежит еще и смерть ребенка!
Они бы лучше с ним обращались, если бы им все было известно.
- Что известно? - спросила надзирательница.
- Да говорите же!
- Мальчик подрос и так походил на мать, - бессвязно продолжала больная, не обращая внимания на вопрос, - что я никогда не могла об этом забыть, стоило мне увидеть его лицо.
Бедная женщина! Бедная женщина!
И такая молоденькая!
Такая кроткая овечка!
Подождите. Я должна еще что-то сказать.
Ведь я вам еще не все рассказала?
- Нет, нет, - ответила надзирательница, наклоняясь, чтобы лучше расслышать слабеющий голос умирающей.
- Скорее, не то будет поздно!
- Мать, - сказала женщина, делая еще более отчаянное усилие, - мать, когда настали смертные муки, зашептала мне на ухо, что если ее ребенок родится живым и вырастет, то, может быть, придет день, когда он, услыхав о своей бедной молодой матери, не будет считать себя опозоренным.
"О боже милостивый! - сказала она. - Будет ли это мальчик или девочка, пошли ему друзей в этом мире, полном невзгод, и сжалься над бедным, одиноким ребенком, брошенным на произвол судьбы!"
- Имя мальчика? - спросила надзирательница.
- Его назвали Оливером, - слабым голосом ответила женщина.
- Золотая вещь, которую я украла...
- Да, да... говорите! - крикнула надзирательница.
Она нетерпеливо наклонилась к женщине, чтобы услышать ответ, но невольно отшатнулась, когда та медленно, не сгибаясь, снова приподнялась и села, потом, вцепившись обеими руками в одеяло, пробормотала что-то невнятное и упала на подушки.
- Умерла! - сказала одна из старух, врываясь в комнату, как только открылась дверь.
- И в конце концов ничего не сказала, - отозвалась надзирательница и спокойно ушла.
Обе старухи, готовясь к исполнению своей ужасной обязанности, были, по-видимому, слишком заняты, чтобы отвечать, и, оставшись одни, закопошились около тела.
ГЛАВА XXV, которая вновь повествует о мистере Феджине и компании
Пока происходили эти события в провинциальном работном доме, мистер Феджин сидел в старой своей берлоге - той самой, откуда девушка увела Оливера, - и размышлял о чем-то у тусклого огня в дымящем очаге.
На коленях у него лежали раздувальные мехи, с помощью которых он, видимо, старался раздуть веселый огонек, но, задумавшись, он положил на них руки, подпер подбородок большими пальцами и рассеянно устремил взгляд на заржавленные прутья.
У стола за его спиной сидели Ловкий Плут, юный Чарльз Бейтс и мистер Читлинг; все трое с увлечением играли в вист; Плут с "болваном" играл против юного Бейтса и мистера Читлинга.
Физиономия первого из упомянутых джентльменов, всегда удивительно смышленая, казалась теперь особенно интересной вследствие вдумчивого его отношения к игре и внимательного изучения карт мистера Читлинга, на которые, как только представлялся удобный случай, он бросал зоркий взгляд, мудро сообразуя свою игру с результатами наблюдений над картами соседа.
Так как ночь была холодная. Плут не снимал шляпы, что, впрочем, являлось одной из его привычек.