В шесть часов утра Оливер был уже на ногах; он блуждал по полям и обшаривал живые изгороди в поисках полевых цветов; нагруженный ими, он возвращался домой, и тогда нужно было заботливо и внимательно составить букеты для украшения стола к первому завтраку.
Был и крестовник для птиц мисс Мэйли; Оливер с большим вкусом убирал им клетки, научившись этому искусству у многоопытного приходского клерка.
Когда с этим бывало покончено, его обычно отправляли в деревню для оказания кому-нибудь помощи или устраивали иной раз игру в крикет на лугу, а бывало и так, что находилось какое-нибудь дело в саду, которым Оливер (изучавший эту науку под руководством того же наставника, садовника по профессии) занимался весело и охотно, пока не появлялась мисс Роз. А тогда его осыпали тысячью похвал за все, что он сделал.
Так промелькнули три месяца - три месяца, которые в жизни самого благополучного и благоденствующего из смертных могли почитаться безграничным счастьем, а в жизни Оливера были поистине блаженством.
Самое чистое и нежное великодушие - с одной стороны; самая искренняя, горячая и глубокая благодарность - с другой. Не чудо, что по истечении этого короткого срока Оливер Твист тесно сблизился со старой леди и ее племянницей, и пламенная любовь его юного и чуткого сердца была вознаграждена тем, что они привязались к мальчику и стали им гордиться.
ГЛАВА XXXIII, в которой счастью Оливера и его друзей неожиданно угрожает опасность
Быстро пролетела весна, и настало лето.
Если деревня была прекрасна раньше, то теперь она предстала в полном блеске и пышности своих богатств.
Огромные деревья, которые раньше казались съежившимися и нагими, преисполнились жизнью и здоровьем и, простирая зеленые свои руки над жаждущей землей, превратили открытые и оголенные места в чудесные уголки, окутанные густой и приятной тенью, откуда можно было смотреть на раскинувшееся вдали широкое и залитое солнцем пространство.
Земля облачилась в самую яркую свою зеленую мантию и источала самое пряное благоухание.
Наступила лучшая пора года - вся природа ликовала.
По-прежнему тихо и мирно шла жизнь в маленьком коттедже, и то же беззаботное спокойствие осеняло его обитателей.
Оливер давно уже выздоровел и окреп, но был ли он болен или здоров, горячее чувство его к окружающим ничуть не менялось, хотя такая перемена происходит весьма часто в чувствах людей.
Он оставался все тем же кротким, признательным, любящим мальчиком, как и в ту пору, когда боль и страдания истощили его силы и он всецело зависел от внимания и забот тех, кто за ним ухаживал.
Однажды, чудесным вечером, они предприняли более длительную прогулку, чем обычно, потому что день выдался жаркий; ярко светила луна, и вместе с легким ветерком повеяло необычной прохладой.
Да и Роз была в превосходном расположении духа, и, весело беседуя, они шли все дальше и оставили далеко позади места своих повседневных прогулок.
Так как миссис Мили почувствовала усталость, они медленным шагом вернулись домой.
Молодая леди, сняв простенькую шляпу, села, по обыкновению, за фортепьяно.
В течение нескольких ми нут она рассеянно пробегала пальцами по клавишам, потом заиграла медленную и торжественную мелодию; и пока она играла, им показалось, будто она плачет.
- Роз, дорогая моя! - воскликнула пожилая леди.
Роз ничего не ответила, но заиграла немного быстрее, словно эти слова отвлекли ее от каких-то тягостных мыслей.
- Роз, милочка! - вскричала миссис Мэйли, торопливо вставая и наклоняясь к ней.
- Что это значит?
Слезы?
Дорогое мое дитя, что огорчает тебя?
- Ничего, тетя, ничего! - ответила молодая леди.
- Я не знаю, что это... не могу рассказать... но чувствую...
- Чувствуешь, что больна, милочка? - перебила миссис Мэйли.
- Нет, нет!
О нет, не больна! - ответила Роз, содрогаясь, однако, при этих словах так, будто на нее повеяло смертным холодом.
- Сейчас мне будет лучше.
Пожалуйста, закройте окно!
Оливер поспешил исполнить ее просьбу.
Молодая леди, делая усилие, чтобы вернуть прежнюю жизнерадостность, заиграла более веселую мелодию, но пальцы ее беспомощно застыли на клавишах.
Закрыв лицо руками, она опустилась на диван и дала волю слезам, которых больше уже не могла удержать.
- Дитя мое! - обняв ее, воскликнула старая леди.
- Такою я тебя никогда еще не видела.
- Я бы не стала тревожить вас, если бы могла, - отозвалась Роз. - Право же, я очень старалась, но ничего не могла поделать.
Боюсь, что я и в самом деле больна, тетя.
Она действительно была больна: когда принесли свечи, они увидели, что за короткий промежуток времени, истекший после их возвращения, лицо ее стало белым как мрамор.
Выражение ее по-прежнему прекрасного лица было какое-то иное. Что-то тревожное и безумное появилось в кротких его чертах, чего не было раньше.
Еще минута - и щеки ее залились ярким румянцем, и диким блеском сверкнули нежные голубые глаза.
Затем все это исчезло, как тень, отброшенная мимолетным облаком, и она снова стала мертвенно-бледной.
Оливер, с беспокойством следивший за старой леди, заметил, что она встревожена этими симптомами; по правде говоря, встревожен был и он, но, заметив, что она старается не придавать этому значения, он попытался поступить также, и они добились того, что Роз, уходя, по совету тети, спать, была в лучшем расположении духа, казалась даже не такой больной и уверяла их, будто не сомневается в том, что утром проснется совсем здоровой.
- Надеюсь, - сказал Оливер, когда миссис Мэйли вернулась, - ничего серьезного нет?
Вид у нее сегодня болезненный, но...
Старая леди знаком попросила его не разговаривать и, сев в темном углу комнаты, долго молчала.
Наконец, она дрожащим голосом сказала:
- И я надеюсь, Оливер.
Несколько лет я была очень счастлива с нею, может быть слишком счастлива.