Может прийти время, когда меня постигнет какое-нибудь горе, но я надеюсь, что не это.
- Что? - спросил Оливер.
- Тяжкий удар, - сказала старая леди, - утрата дорогой девушки, которая так долго была моим утешением и счастьем.
- О, боже сохрани! - быстро воскликнул Оливер.
- Аминь, дитя мое! - сжимая руки, отозвалась старая леди.
- Но ведь никакой опасности нет, ничего страшного не случилось? - воскликнул Оливер.
- Два часа назад она была совсем здорова.
- Сейчас она очень больна, - сказала миссис Мэйли. - И ей будет хуже, я уверена в этом.
Милая, милая моя Роз!
О, что бы я стала без нее делать?
Печаль ее была так велика, что Оливер, скрывая свою тревогу, стал уговаривать и настойчиво упрашивать, чтобы она успокоилась ради молодой леди.
- Вы подумайте, сударыня, - говорил Оливер, а слезы, несмотря на все его усилия, навертывались ему на глаза, - подумайте о том, какая она молодая и добрая и какую радость и утешение дает она всем окружающим!
Я знаю... я уверен... твердо уверен в том, что ради вас, такой же доброй, ради себя самой и ради всех, кого она делает такими счастливыми, она не умрет!
Бог не допустит, чтобы она умерла такой молодой.
- Тише! - сказала миссис Мэйли, кладя руку на голову Оливера.
- Бедный мой мальчик, ты рассуждаешь как дитя.
Но все-таки ты учишь меня моему долгу.
Я на минуту забыла о нем, Оливер, но, надеюсь, мне можно простить, потому что я стара и видела достаточно болезней и смертей, чтобы знать, как мучительна разлука с теми, кого любишь.
Видела я достаточно и убедилась, что не всегда самые юные и добрые бывают сохранены для тех, кто их любит. Но пусть это служит нам утешением в нашей скорби, ибо небеса справедливы, и это свидетельствует о том, что есть иной мир, лучший, чем этот... а переход туда совершается быстро.
Да будет воля божия!
Я люблю ее, и он знает, как я ее люблю!
Оливер с удивлением увидел, что, произнося эти слова, миссис Мэйли, с усилием прервав сетования, выпрямилась и стала спокойной и сдержанной.
Еще более изумился он, убедившись, что эта сдержанность оказалась длительной и, несмотря на все последующие хлопоты и уход за больной, миссис Мэйли всегда оставалась энергичной, спокойной, исполняя свои обязанности неуклонно и, по-видимому, даже бодро.
Но он был молод и не знал, на что способны сильные духом при тяжелых испытаниях.
Да и как мог он знать, если даже люди, сильные духом, так редко сами об этом догадываются.
Настала тревожная ночь.
Наутро предсказания миссис Мэйли, к сожалению, сбылись.
У Роз началась жестокая, опасная горячка.
- Мы не должны сидеть сложа руки, Оливер, и поддаваться бесполезной скорби, - сказала миссис Мэйли, приложив палец к губам и пристально всматриваясь в его лицо. - Это письмо следует как можно скорее отправить мистеру Лосберну.
Нужно отнести его в городок, где рынок, - отсюда не больше четырех миль, если идти по тропинке полем, а из города его отошлют с верховым прямо в Чертей.
В гостинице возьмутся это исполнить, а я могу положиться на тебя, что все будет сделано. Я это знаю.
Оливер не ответил ничего, но видно было, что он рвется немедленно отправиться в путь.
- Вот еще одно письмо, - сказала миссис Мэйли и задумалась. - Право, не знаю, посылать ли его сейчас, или подождать, пока увижу, как развивается болезнь Роз.
Мне бы не хотелось его отправлять, пока я не опасаюсь худшего.
- Это тоже в Чертей, сударыня? - спросил Оливер, которому не терпелось поскорее исполнить поручение, и он протянул дрожащую руку за письмом.
- Нет, - ответила старая леди, машинально отдавая письмо.
Оливер бросил на него взгляд и увидел, что оно адресовано Гарри Мэйли, эсквайру *, проживающему в поместье знатного лорда - где именно, он не мог разобрать.
- Послать его, сударыня? - с нетерпением спросил Оливер, поднимая глаза.
- Нет, пожалуй, не надо, - ответила миссис Мэйли, беря назад письмо.
- Подожду до завтра.
С этими словами она вручила Оливеру свой кошелек, и он, не медля больше, зашагал так быстро, как только мог.
Он бежал по полям и тропинкам, кое-где разделявшим их; то почти скрывался в высоких хлебах, то выходил на открытый луг, где косили и склады- вали в копны сено; лишь изредка задерживался он на несколько секунд, чтобы передохнуть, и, наконец, вышел, разгоряченный и покрытый пылью, на рыночную площадь маленького городка.
Здесь он остановился и осмотрелся, отыскивая гостиницу.
На площади находились белое здание банка, красная пивоварня и желтая ратуша, а на углу стоял большой деревянный дом, окрашенный в зеленый цвет, на фасаде которого виднелась вывеска Джорджа.
К этому дому и бросился Оливер, как только его заметил.
Он заговорил, с форейтором, дремавшим в подворотне, который, выслушав, направил его к конюху, а тот к хозяину гостиницы, высокому джентльмену в синем галстуке, белой шляпе, темных штанах и сапогах с отворотами, который, прислонясь к насосу у ворот конюшни, ковырял в зубах серебряной зубочисткой.
Сей джентльмен неторопливо пошел в буфетную выписать счет, что отняло много времени; когда счет был готов и оплачен, нужно было оседлать лошадь, а человеку одеться, и на это ушло еще добрых десять минут.
Оливер был в таком нетерпении и тревоге, что не прочь был сам вскочить в седло и мчаться галопом до следующей станции.
Наконец, все было готово; и когда маленький пакет был вручен вместе с предписаниями и мольбами как можно скорее его доставить, человек пришпорил лошадь и поскакал по неровной мостовой рыночной площади; минуты через две он был уже за городом и мчался по дороге к заставе.
Так как было нечто успокоительное в сознании, что за помощью послано и ни минуты не потеряно, Оливер, у которого немножко отлегло от сердца, побежал через двор гостиницы.