- Пожалуй, лучше будет, Джайлс, если вы сядете в карсту и поедете к моей матери, - сказал он.
- А я предпочел бы пройтись пешком, чтобы выиграть время, прежде чем увижу ее.
Можете сказать ей, что я сейчас приду.
- Прошу прощенья, мистер Гарри, - сказал Джайлс, наводя носовым платком последний лоск на свою взбудораженную физиономию, - но если бы вы приказали форейтору передать это поручение, я был бы вам весьма признателен.
Не годится, чтобы служанки видели меня в таком состоянии, сэр... Я утрачу всякий авторитет в их глазах.
- Хорошо, - с улыбкой ответил Гарри Мэйли, - поступайте как знаете.
Пусть он отправляется вперед с багажом, если вам это по вкусу, а вы следуйте за ним вместе с нами.
Но сначала смените этот ночной колпак на более приличный головной убор, не то нас примут за сумасшедших.
Мистер Джайлс, получив напоминание о неподобающем своем наряде, сорвал с головы и спрятал в карман ночной колпак и заменил его шляпой солидного и простого фасона, которую достал из кареты.
Когда с этим было покончено, форейтор поехал дальше; Джайлс, мистер Мэйли и Оливер следовали за ним не спеша.
Дорогой Оливер с большим интересов и любопытством посматривал на приезжего.
На вид ему было лет двадцать пять; он был среднего роста, лицо открытое и красивое, обхождение простое и непринужденное.
Невзирая на разницу в возрасте, он так походил на пожилую леди, что Оливер мог бы догадаться об их родстве, даже если бы он не упомянул о ней как о своей матери.
Когда он подходил к коттеджу, миссис Мэйли с нетерпением поджидала сына.
При встрече оба были очень взволнованы.
- Маменька, - прошептал молодой человек, - почему вы не написали раньше?
- Я написала, - ответила миссис Мэйли, - но, подумав, решила не посылать письма, пока не услышу мнение мистера Лосберна.
- Но зачем, - продолжал молодой человек, - зачем было рисковать, когда могло случиться то, что едва не случилось?
Если бы Роз... нет, сейчас я не могу выговорить это слово... если бы исход болезни оказался иным, разве могли бы вы когда-нибудь простить себе?
Разве мог бы я когда-нибудь быть снова счастлив?
- Случись самое скверное, Гарри, - сказала миссис Мэйли, - твоя жизнь, боюсь, была бы навсегда разбита, и тогда имело бы очень, очень мало значения, приехал ты сюда днем раньше или позже.
- А если и так, что удивительного? - возразил молодой человек. - И зачем говорить если? Это так и есть, так и есть... вы это знаете, маменька... должны знать.
- Я знаю, что она заслуживает самой нежной и чистой любви, на какую способно сердце мужчины, - сказала миссис Мэйли, - знаю, что ее преданная и любящая натура требует не легкого чувства, но глубокого и постоянного.
Если бы я этого не понимала и не знала вдобавок, что, изменись к ней тот, кого она любит, она тут же умерла бы с горя, я почла бы свою задачу не столь трудной и с легким сердцем взялась бы за исполнение того, что считаю своим непреложным долгом.
- Это жестоко, маменька, - сказал Гарри.
- Неужели вы до сих пор смотрите на меня как на мальчика, не ведающего своего собственного сердца и не понимающего стремлений своей души?
- Я думаю, дорогой мой сын, - ответила миссис Мэйли, положив руку ему на плечо, - что юности свойственны благородные стремления, которые не бывают длительными, а среди них есть такие, которые, будучи удовлетворены, оказываются еще более мимолетными.
А прежде всего я думаю, - продолжала леди, не спуская глаз с сына, - что если восторженный, пылкий и честолюбивый человек вступает в брак с девушкой, на чьем имени лежит пятно, то хотя она в этом не повинна, бессердечные и дурные люди могут карать и ее и их детей и, по мере его успеха в свете, напоминать ему об этом пятне и издеваться над ним; и я думаю, что этот человек - как бы ни был он великодушен и добр по природе - может когда-нибудь раскаяться в союзе, какой заключил в молодости.
А она, зная об этом, будет страдать.
- Маменька, - нетерпеливо сказал молодой человек, - тот, кто поступил бы так, недостоин называться мужчиной и недостоин женщины, которую вы описываете.
- Так думаешь ты теперь, Гарри, - отозвалась мать.
- И так буду думать всегда! - воскликнул молодой человек.
- Душевная пытка, какую я претерпел за эти два дня, вырывает у меня признание в страсти, которая, как вам хорошо известно, родилась не вчера и возникла не вследствие моего легкомыслия.
Роз, милой, кроткой девушке, навсегда отдано мое сердце, как только может быть отдано женщине сердце мужчины.
Все мои мысли, стремления, надежды связаны с нею, и, препятствуя мне в этом, вы берете в свои руки мое спокойствие и счастье и пускаете их по ветру.
Маменька, подумайте хорошенько об этом и обо мне и не пренебрегайте тем счастьем, о котором вы как будто так мало думаете!
- Гарри! - воскликнула миссис Мэйли. - Как раз потому, что я так много думаю о горячих и чувствительных сердцах, мне бы хотелось избавить их от ран.
Но сейчас сказано об этом достаточно, более чем достаточно...
- В таком случае пусть решает Роз, - перебил Гарри.
- Вы не будете отстаивать свои взгляды, чтобы создавать препятствия на моем пути?
- Нет, - ответила миссис Мэйли, - но мне бы хотелось, чтобы ты подумал...
- Я д_у_м_а_л! - последовал нетерпеливый ответ.
- Мама, я думал годы и годы.
Я начал думать об этом, как только стал способен рассуждать серьезно.
Мои чувства неизменны, и такими они останутся. К чему мне терпеть мучительную отсрочку и сдерживать их, раз это ничего доброго принести не может?
Нет!
Прежде чем я отсюда уеду, Роз должна меня выслушать.
- Она выслушает, - сказала миссис Мэйли.
- Судя по вашему тону, вы как будто полагаете, маменька, что она выслушает меня холодно, - сказал молодой человек.
- Нет, не холодно, - ответила старая леди. - Совсем нет.