Но тут появился кукольник — хозяин балагана, огромный уродливый господин, один вид которого нагонял ужас.
У него была растрепанная борода, черная, как чернильная клякса, и до того длинная, что доставала до земли, и он на ходу наступал на нее ногами.
Рот у него был широкий, как печка, а глаза напоминали два красных стеклянных фонаря с горящими свечками внутри.
В руках он держал толстенный кнут, сплетенный из змей и лисьих хвостов.
При внезапном появлении хозяина театра все онемело. Никто не смел громко вздохнуть.
Можно было услышать, как муха летит.
Бедные куклы задрожали, как осиновые листья.
— Ты почему творишь беспорядок в моем театре? — спросил хозяин кукольного театра, обращаясь к Пиноккио хриплым голосом сильно простуженного людоеда.
— Верьте мне, ваша светлость, я в этом не виновен.
— Ладно, пока довольно!
Сегодня вечером мы с тобой рассчитаемся.
После представления хозяин пошел на кухню и» стал готовить себе на ужин доброго барашка. Он долго и тщательно обжаривал его на вертеле.
Но, для того чтобы мясо стало поджаристым и хрустящим, не хватило дров, и тогда он позвал Арлекина и Пульчинеллу и приказал им:
— Давайте-ка сюда Пиноккио, который висит там на гвозде!
Полагаю, что Деревянный Человечек сделан из хорошего сухого дерева и обеспечит прекрасное пламя для моего жаркого.
Арлекин и Пульчинелла заколебались было, но не смогли преодолеть страх под свирепым взглядом хозяина.
Они пошли исполнять приказание и вскоре вернулись на кухню вместе с беднягой Пиноккио, который извивался, как выброшенный на песок угорь, и в отчаянии кричал:
— Отец, спасите меня!
Не хочу умирать, не хочу умирать!
11. МАНДЖАФОКО НАЧИНАЕТ ЧИХАТЬ И ПРОЩАЕТ ПИНОККИО, КОТОРЫЙ ЗАТЕМ СПАСАЕТ ОТ СМЕРТИ СВОЕГО ДРУГА АРЛЕКИНА
Хозяин кукольного театра Манджафоко (ибо так его звали) был страшен на вид — особенно страшной казалась растрепанная черная борода, покрывавшая, как щит, его грудь и ноги, — но, по сути дела, он был неплохим парнем.
Когда к нему принесли несчастного Пиноккио, который отчаянно барахтался и кричал «не хочу умирать», он пожалел его.
Некоторое время он боролся с чувством сострадания, но затем сдался и начал громко чихать.
Как только послышалось это чиханье. Арлекин, до той поры стоявший в полном унынии и сгорбившись, как плакучая ива, весь просиял, наклонился к Пиноккио и прошептал ему на ухо:
— Добрые вести, братец!
Хозяин зачихал, а это значит, что он пожалел тебя и ты теперь спасен.
Следует сказать, что, в то время как другие люди, жалея кого-нибудь, плачут или трут себе глаза, Манджафоко всякий раз, испытывая чувство жалости, начинал чихать.
Это был его способ показать другим свое доброе сердце.
Начихавшись вдоволь, хозяин театра обратился к Пиноккио по-прежнему грубо:
— Перестань ныть!
От твоего нытья у меня начинает болеть живот… Так колет, что я почти… почти… Апчхи! Апчхи!
— И он снова дважды чихнул.
— На здоровье, — сказал Пиноккио.
— Спасибо.
Твои родители еще живы? — осведомился Манджафоко.
— Отец жив.
Мать я никогда не знал.
— Как огорчился бы твой отец, если бы я бросил тебя на раскаленные угли!
Бедный старик, мне его очень жаль!..
Апчхи!
Апчхи!
— И он чихнул еще три раза.
— На здоровье, — сказал Пиноккио.
— Спасибо.
Впрочем, я тоже достоин жалости.
Ты же видишь, что у меня нет дров, чтобы поджарить баранину, и ты — скажу тебе по правде — очень пригодился бы мне. Но я пожалел тебя.
Ну что ж!
В таком случае, я вместо тебя сожгу кого-нибудь из моей труппы.
Эй, полицейские!
По этой команде незамедлительно появились два длинных-предлинных, тощих-претощих деревянных полицейских с обнаженными саблями в руках.