И хозяин театра приказал им грубым голосом:
— Хватайте Арлекина, свяжите его хорошенько и бросьте в огонь.
Мой барашек должен быть поджаристым и хрустящим.
Представьте себе самочувствие бедного Арлекина!
Он так испугался, что ноги у него подкосились, и он грохнулся на пол.
Пиноккио, увидев эту душераздирающую сцену, упал хозяину в ноги, горько заплакал, залил слезами всю его длинную бороду и взмолился:
— Пощадите, синьор Манджафоко!
— Тут нет никаких синьоров, — ответил хозяин кукольного театра сурово.
— Пощадите, синьор кавалер!
— Тут нет никаких кавалеров. — Пощадите, синьор командор! — Тут нет никаких командоров.
— Пощадите, ваше превосходительство!
Услышав, что его титулуют «превосходительством», хозяин театра просиял и сразу же стал гораздо добрее и сговорчивее. Он сказал, обращаясь к Пиноккио:
— Ну, чего ты там просишь?
— Милости для бедного Арлекина.
— Тут милость неуместна.
Раз я пощадил тебя, я должен бросить в огонь его, так как я хочу, чтобы мой барашек хорошо прожарился.
— В таком случае, — воскликнул Пиноккио с достоинством, высоко подняв голову и отшвырнув прочь свой колпак из хлебного мякиша, — в таком случае, я знаю, что мне делать.
Вперед, синьоры полицейские!
Вяжите меня и бросайте в пламя.
Я не могу допустить, чтобы бедный Арлекин, мой добрый друг, умер вместо меня!
Эти громкие и героические слова растрогали всех присутствующих кукол.
Даже полицейские, хотя они тоже были из дерева, заплакали, как два молочных ягненка.
Манджафоко минуту оставался твердым и неумолимым, но потом его тоже постепенно одолела жалость, и он начал чихать.
Чихнув четыре или пять раз, он распростер свои объятия и сказал:
— Ты превосходный парень!
Иди сюда и поцелуй меня.
Пиноккио поспешно бросился к нему, взобрался, как белка, по его бороде и запечатлел сердечнейший поцелуй на кончике его носа.
— Значит, я помилован? — спросил бедный Арлекин таким тихим голоском, что его еле было слышно.
— Ты помилован, — ответил Манджафоко. Потом он добавил, вздыхая и качая головой: Да будет так!
Сегодня я, ладно уж, съем недожаренного барашка. Но в другой раз худо будет, если нечто подобное случится!
Когда куклы услышали о помиловании, они все выбежали на сцену, зажгли, словно для праздничного представления, лампы и светильники и начали плясать и прыгать. И они плясали до восхода солнца.
12. КУКОЛЬНИК МАНДЖАФОКО ДАРИТ ПИНОККИО ПЯТЬ ЗОЛОТЫХ МОНЕТ, ПРЕДНАЗНАЧЕННЫХ ДЛЯ ПАПАШИ ДЖЕППЕТТО, НО ПИНОККИО ПОДДАЕТСЯ УГОВОРАМ ЛИСЫ И КОТА И УХОДИТ С НИМИ
На следующий день Манджафоко отозвал Пиноккио в сторонку и спросил: — Как зовут твоего отца?
— Джеппетто.
— Его профессия?
— Бедность.
— И много он зарабатывает?
— Как раз столько, чтобы не иметь ни единого чентезимо в кармане.
Достаточно сказать, что он снял с себя последнюю куртку, чтобы купить мне школьный букварь. Куртка, вся в бахроме и заплатах, была совсем изношенная.
— Горемыка, я ему почти сочувствую!
Вот тебе пять золотых.
Отнеси ему их немедленно и передай от меня дружеский привет.
Пиноккио, ясное дело, тысячекратно поблагодарил кукольника, обнял по очереди всех кукол труппы, включая полицейских, и, счастливый-пресчастливый, отправился домой.
Не пройдя, однако, и километра, он повстречал на улице Лису, хромую на одну ногу, и Кота, слепого на оба глаза. При ходьбе они помогали друг другу, как добрые товарищи.
Слепой Кот служил опорой для хромой Лисы, а хромая Лиса служила слепому Коту поводырем.
— Добрый день, Пиноккио, — сказала Лиса и вежливо поклонилась.
— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спросил Пиноккио.
— Я хорошо знаю твоего отца.
— Где ты его видела?
— Я его видела вчера, он стоял возле своего дома.