— И-а, и-а, я не могу переварить солому!
— В таком случае, жри сено! — ответил хозяин, который очень хорошо понимал ослиный диалект.
— И-а, и-а, от сена у меня болит живот!
— Ты, кажется, думаешь, что я буду кормить такого осла, как ты, куриной печенкой и каплунами! — еще пуще рассердился хозяин и снова вытянул его бичом.
После второго удара Пиноккио счел за благо промолчать и не произнес больше ни звука.
Хозяин запер стойло, и Пиноккио остался один.
А так как он давно уже не ел, то начал реветь от голода.
И при этом раскрывал свою пасть широко, как печь.
Но, не находя в своей кормушке ничего другого, он наконец начал старательно жевать сено.
И, хорошо разжевав, закрыл глаза и проглотил его.
«Сено не такая уж плохая вещь, — сказал он затем сам себе, — но было бы лучше, гораздо лучше, если бы я продолжал учиться!..
Тогда бы я сегодня вместо сена ел краюху свежего хлеба и хороший кусок колбасы к тому же!
Ох, ох, ох!..»
Проснувшись на следующее утро, он сразу же начал искать сено в кормушке.
Но ничего не нашел, ибо ночью сожрал все без остатка.
Тогда он напихал себе полный рот резаной соломы. Пережевывая эту пищу, он точно выяснил, что солома даже в отдаленной степени не напоминает миланскую рисовую бабку или неаполитанские макароны.
— Терпение! — сказал он и продолжал жевать.
— Если бы мое несчастье хотя бы могло послужить уроком всем непослушным и ленивым мальчишкам!
Терпение!..
Терпение!..
— Терпение, вот еще! — крикнул хозяин, который как раз вошел в стойло.
— Ты, наверное, думаешь, мой милый ослик, что я тебя купил только для того, чтобы ты мог жрать и пить?
Я тебя купил затем, чтобы ты работал, а я бы зарабатывал на тебе много денег.
А нука! Пойдем со мной в цирк.
Я тебя научу прыгать через обруч, пробивать головой бумажные бочки и танцевать вальс и польку на задних ногах.
Волей-неволей бедный Пиноккио должен был учиться всем этим премудростям. И в течение трех месяцев он получал уроки и бесконечное множество ударов бичом по шкуре.
Наконец настал день, когда хозяин смог объявить об этом действительно необыкновенном представлении.
На пестрых афишах, которые он велел расклеить на всех углах, было написано:
БОЛЬШОЕ ПАРАДНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ Сегодня вечером вы увидите знаменитые и удивительные прыжки и другие номера, исполненные всеми артистами и лошадьми нашей труппы.
Кроме того, будет впервые представлен публике прославленный ОСЛИК ПИНОККИО, называемый
«Звезда танца».
Театр будет ярко освещен.
Понятное дело, что цирк в этот вечер был переполнен до отказа еще за час до начала представления.
Нельзя было достать ни местечка в партере, ни приставного стула, ни ложи, даже если бы за них было уплачено чистым золотом.
Ступени цирка кишели маленькими девочками и мальчиками всех возрастов, которые жаждали увидеть, как танцует знаменитый ослик Пиноккио.
Когда первое отделение спектакля окончилось, директор предстал перед многочисленной публикой. На нем был черный фрак, белые рейтузы и пара кожаных сапог выше колен. После глубокого поклона он произнес с большой торжественностью и достоинством следующую бестолковую речь:
— Уважаемая публика, кавалеры и дамы!
Я, нижеподписавшийся, находящийся проездом в вашей блестящей столице, имею честь, так же как и удовольствие, представить сей мудрой и почтенной аудитории знаменитого ослика, который имел честь танцевать в присутствии его величества императора всех главнейших европейских дворов.
И пусть мы почувствуем ваше воодушевляющее присутствие, и просим вас оказать нам снисхождение!
Эта речь вызвала немало смеха и аплодисментов.
Но аплодисменты удвоились и дошли до ураганной силы, когда ослик Пиноккио был выведен на арену.
Он был празднично одет, его украшали новая уздечка из лакированной кожи, пряжки и подковы из меди. На ушах его висели две белые камелии, грива была заплетена красными шелковыми ленточками в маленькие косички, живот повязан серебристо-золотистым шарфом, а хвост перевит бархатными бантами амарантового и небесно-голубого цвета.
Словом, это был ослик, в которого можно было влюбиться.
Представив его публике, директор произнес еще следующую краткую речь:
— Мои многоуважаемые слушатели!
Я не собираюсь в данный момент рассказывать вам о тех великих трудностях, которые я должен был преодолеть, чтобы уразуметь, каким образом можно подчинить себе это млекопитающее, которое еще недавно свободно и беспечно прыгало с холма на холм в иссушенных солнцем тропических долинах.
Обратите внимание на то, сколько дикости в его взгляде!
Ввиду того, что все другие средства привести его в цивилизованный четырехногий вид оказывались несостоятельными, мне приходилось часто говорить с ним на проверенном языке плетки.
Но, как я ни был ласков к нему, он не любил меня, наоборот — ненавидел меня все больше.
Однако я открыл, по научной системе Галлеса, в его голове маленькую завитушку, которую даже медицинский факультет в Париже определил как знаменующую собой гениальность в искусстве танца.