А чего ты сам не падаешь?
Тебе больше досталось.
- Что ж такого, это еще ничего не значит.
Не могу же я падать, когда в книжке этого нет.
В книге сказано:
"И тогда одним мощным ударом в спину он сразил злополучного Гая Гисборна".
Ты должен повернуться, и я тогда ударю тебя по спине.
С авторитетом книги спорить не приходилось, поэтому Джо Гарпер подставил спину, получил удар и упал.
- А теперь, - сказал Джо, вставая, - давай я тебя убью.
А то будет не по чести.
- Нет, это не годится; в книжке этого нет.
- Ну, знаешь, это просто свинство, больше ничего.
- Ладно, Джо, ты будешь монахом Тэком или сыном мельника и изобьешь меня дубиной; или я буду шериф Ноттингемский, а ты станешь Робин Гудом и убьешь меня.
Оба остались довольные таким решением, и все эти подвиги были совершены.
После чего Том снова сделался Робин Гудом, и монахиня-предательница не перевязала его рану, чтобы он истек кровью.
И наконец Джо, изображая целую шайку осиротелых разбойников и горько рыдая, оттащил его прочь, вложил лук и стрелы в его слабеющие руки, и Том произнес:
"Куда упадет эта стрела, там и похороните бедного Робин Гуда под зеленым деревом".
Потом он пустил стрелу, откинулся на спину и умер бы, если б не угодил в крапиву, после чего вскочил на ноги довольно живо для покойника.
Мальчики оделись, спрятали оружие и пошли домой, сокрушаясь о том, что на свете больше нет разбойников, и раздумывая, чем же может вознаградить их современная цивилизация за такую потерю.
Они говорили друг другу, что скорее согласились бы сделаться на один год разбойниками в Шервудском лесу, чем президентами Соединенных Штатов на всю жизнь.
ГЛАВА IX
В этот вечер, как и всегда, Тома и Сида отослали спать в половине десятого.
Они помолились на ночь, и Сид скоро уснул.
Том лежал с открытыми глазами и ждал сигнала, весь дрожа от нетерпения.
Когда ему уже начало казаться, что вотвот забрезжит рассвет, он услышал, как часы пробили десять!
Горе, да и только!
Ворочаться и метаться, как ему хотелось, он не мог, опасаясь разбудить Сида.
И он лежал смирно, глазея в темноту.
Его окружала гнетущая тишина.
Мало-помалу из этой тишины начали выделяться самые незначительные, едва заметные звуки.
Стало слышно тиканье часов.
Старые балки начали таинственно потрескивать.
Чуть-чуть поскрипывала лестница.
Это, должно быть, бродили духи.
Мерный, негромкий храп доносился из комнаты тети Полли.
А тут еще начал назойливо чирикать сверчок, - а где он сидит, не узнаешь, будь ты хоть семи пядей во лбу.
Потом его бросило в дрожь от зловещего тиканья жука-могильщика в стене, рядом с изголовьем кровати, - это значило, что кто-нибудь в доме скоро умрет.
Потом ночной ветер донес откуда-то издали вой собаки, а на него едва слышным воем отозвалась другая где-то еще дальше.
Том весь измучился от нетерпения.
Он был твердо уверен, что время остановилось и началась вечность, и невольно начинал уже дремать; часы пробили одиннадцать, но он этого не слыхал.
И тут, когда ему уже стало что-то сниться, к его снам примешалось заунывное мяуканье.
В соседнем доме стукнуло окно, и это разбудило Тома.
Крик:
"Брысь, проклятая!" - и звон пустой бутылки, разбившейся о стенку сарая, прогнали у него последний сон; в одну минуту он оделся, вылез в окно и пополз по крыше пристройки на четвереньках.
Он осторожно мяукнул раза два, пока полз; потом спрыгнул на крышу сарая, а оттуда на землю.
Гекльберри Финн был уже тут с дохлой кошкой.
Мальчики двинулись в путь и пропали во мраке.
Через полчаса они уже шагали по колено в траве за кладбищенской оградой.
Кладбище было старинное, каких много в Западных штатах.
Оно раскинулось на холме милях в полутора от городка.