Ну и отлуплю же я Сида.
Будет помнить!
Том не был самым примерным мальчиком в городе, зато очень хорошо знал самого примерного мальчика - и терпеть его не мог.
Через две минуты, и даже меньше, он забыл все свои несчастия.
Не потому, что эти несчастия были не так тяжелы и горьки, как несчастия взрослого человека, но потому, что новый, более сильный интерес вытеснил их и изгнал на время из его души, - совершенно так же, как взрослые забывают в волнении свое горе, начиная какое-нибудь новое дело.
Такой новинкой была особенная манера свистеть, которую он только что перенял у одного негра, и теперь ему хотелось поупражняться в этом искусстве без помехи.
Это была совсем особенная птичья трель - нечто вроде заливистого щебета; и для того чтобы она получилась, надо было то и дело дотрагиваться до неба языком, - читатель, верно, помнит, как это делается, если был когда-нибудь мальчишкой.
Приложив к делу старание и терпение, Том скоро приобрел необходимую сноровку и зашагал по улице еще быстрей, - на устах его звучала музыка, а душа преисполнилась благодарности.
Он чувствовал себя, как астроном, открывший новую планету, - и, без сомнения, если говорить о сильной, глубокой, ничем не омраченной радости, все преимущества были на стороне мальчика, а не астронома.
Летние вечера тянутся долго.
Было еще совсем светло.
Вдруг Том перестал свистеть.
Перед ним стоял незнакомый мальчик чуть побольше его самого.
Приезжий любого возраста и пола был редкостью в захудалом маленьком городишке СентПитерсберге.
А этот мальчишка был еще и хорошо одет - подумать только, хорошо одет в будний день!
Просто удивительно.
На нем были совсем новая франтовская шляпа и нарядная суконная куртка, застегнутая на все пуговицы, и такие же новые штаны.
Он был в башмаках - это в пятницу-то!
Даже галстук у него имелся - из какой-то пестрой ленты.
И вообще вид у него был столичный, чего Том никак не мог стерпеть.
Чем дольше Том смотрел на это блистающее чудо, тем выше он задирал нос перед франтом-чужаком и тем более жалким казался ему его собственный костюм.
Оба мальчика молчали.
Если двигался один, то двигался и другой - но только боком, по кругу; они все время стояли лицом к лицу, не сводя глаз друг с друга, Наконец Том сказал:
- Хочешь, поколочу?
- А ну, попробуй!
Где тебе!
- Сказал, что поколочу, значит, могу.
- А вот и не можешь.
- Могу.
- Не можешь!
- Могу.
- Не можешь!
Тягостное молчание.
После чего Том начал:
- Как тебя зовут?
- Не твое дело.
- Захочу, так будет мое.
- Ну так чего ж не дерешься?
- Поговори еще у меня, получишь.
- И поговорю, и поговорю - вот тебе.
- Подумаешь, какой выискался!
Да я захочу, так одной левой тебя побью.
- Ну так чего ж не бьешь?
Только разговариваешь.
- Будешь дурака валять - и побью.
- Ну да - видали мы таких.
- Ишь вырядился!
Подумаешь, какой важный!
Еще и в шляпе!
- Возьми да сбей, если не нравится.