"Царство мечты",
"Что нам дает просвещение",
"Сравнительный очерк политического устройства различных государств",
"Задумчивость",
"Дочерняя любовь",
"Задушевные мечты" и т.д.
Главной особенностью этих сочинений была меланхолия, любовно вынянченная и выпестованная, кроме того - сущее наводнение всяких красивых слов и к тому же - манера носиться с каким-нибудь любимым выражением до тех пор, пока оно не навязнет в зубах и не потеряет всякий смысл; а особенно заметна и неприятна была надоедливая мораль, которая помахивала куцым хвостом в конце каждого сочинения.
Какая бы ни была тема, автор из кожи лез, чтобы впихнуть в свое произведение что-нибудь полезное и поучительное для добродетельного и возвышенного ума.
И хотя фальшь этой морали бьет в глаза, ее ничем не искоренишь; она до сих пор остается в силе и не выведется в наших школах, пока свет стоит.
Нет ни одной школы во всей нашей стране, где ученицы не чувствовали бы себя обязанными заканчивать сочинение моралью; и чем легкомысленней и маловерней ученица, тем длинней и набожней будет мораль.
Но довольно об этом.
Горькая истина никому не по вкусу.
Давайте вернемся к экзаменам.
Первое из прочитанных сочинений было озаглавлено:
"Так это и есть жизнь?"
Быть может, читатель выдержит хоть один отрывок из него:
"На торных путях жизни с каким радостным волнением предвкушает юный ум некое долгожданное празднество!
Воображение живо набрасывает розовыми красками картины веселья.
В мечтах изнеженная поклонница моды уже видит себя среди праздничной толпы, окруженною всеобщим вниманием.
Ее изящная фигура, облаченная в белоснежные одежды, кружится в вихре упоительного танца; ее глаза сияют ярче всех; ее ножки порхают легче всех в этом веселом сборище.
В таких упоительных мечтах время проходит быстро, и наступает желанный час, когда она должна вступить в тот светлый рай, о котором говорили ей счастливые грезы.
Как волшебнопрекрасно кажется здесь все ее очарованному взору!
Каждое новое явление для нее все более пленительно.
Но с течением времени она обнаруживает, что под этой блестящей внешностью скрывается суета сует; лесть, когда-то пленявшая ее душу, теперь только раздражает; бальные залы потеряли для нее свое очарование; с расстроенным здоровьем и горечью в сердце она бежит прочь, уверившись, что светские удовольствия не могут удовлетворить стремлений ее души! " И так далее, и тому подобное.
Одобрительный гул то и дело слышался во время чтения, сопровождаемый шепотом:
"Как мило! ",
"Какое красноречие! ",
"Как это верно! ", а после того, как все это закончилось особенно надоедливой моралью, слушатели восторженно захлопали в ладоши.
Потом выступила стройная меланхолическая девица, отличавшаяся интересной бледностью, происходящей от пилюль и несварения желудка, и прочла "поэму".
Довольно будет и двух строф:
ПРОЩАНИЕ МИССУРИЙСКОЙ ДЕВЫ С АЛАБАМОЙ Алабама, прощай!
Я любила тебя, А теперь я тебя покидаю!
Лью я горькие слезы, всем сердцем скорбя, И навеки тебя оставляю.
Алабама, тебе шлю любовь и привет. О долинах твоих я горюю. Пусть остынут навеки и сердце и tete, Если только тебя разлюблю я.
Очень немногие из присутствующих знали, что такое "tete", но все-таки стихи очень понравились.
После нее перед зрителями появилась смуглая, черноволосая и черноглазая барышня; она выдержала долгую паузу, сделала трагическое лицо и начала читать размеренно и торжественно:
ВИДЕНИЕ "Ночь была бурная и темная.
Вокруг небесного престола не мерцала ни одна звезда, но глухие раскаты грома непрестанно сотрясали воздух, в то время как ужасающая молния гневно сверкала в облачных чертогах небес, как бы пренебрегая тем, что знаменитый Франклин укротил ее свирепость6!
Даже неистовые ветры единодушно покинули свое таинственное убежище и забушевали над землей, словно для того, чтобы эта бурная ночь казалась еще более ужасной.
В эту пору мрака и уныния мое сердце томилось по человеческому участию, но вместо того - Мой друг, моя мечта - советник лучший мой В скорбях и в радости - явилась предо мной.
Она приближалась, подобная одному из тех небесных созданий, которые являются юным романтикам в мечтах о сияющем рае, - царица красоты, не украшенная ничем, кроме своей непревзойденной прелести.
Так тиха была ее поступь, что ни одним звуком не дала знать о себе, и если бы не волшебный трепет, сообщившийся мне при ее приближении, она проскользнула бы мимо незамеченной, невидимой, подобно другим скромным красавицам.
Странная печаль была разлита в ее чертах, словно слезы, застывшие на одеянии Декабря, когда она указала мне на борьбу стихий под открытым небом и обратила мое внимание на тех двух, что присутствовали здесь".
Этот кошмар занимал десять рукописных страниц и заканчивался такой суровой проповедью, предрекавшей неминуемую гибель всем, кто не принадлежит к пресвитерианской церкви, что за него присудили первую награду.
Это сочинение, по общему мнению, было лучшим из всех, какие читали на вечере.
Городской мэр, вручая автору награду, произнес прочувствованную речь, в которой сказал, что за всю жизнь не слышал ничего красноречивее и что сам Дэниель Уэбстер7 мог бы гордиться таким сочинением.
Заметим мимоходом, что сочинений, в которых слово "прекрасный" повторялось без конца, а человеческий опыт назывался "страницей жизни", было не меньше, чем всегда.
Наконец учитель, размякший от выпивки до полного благодушия, отодвинул кресло и, повернувшись спиной к зрителям, начал чертить на доске карту Америки для предстоящего экзамена по географии.
Но рука у него дрожала, с делом он справлялся плохо, и по зале волной прокатился сдавленный смешок.
Учитель понял, что над ним смеются, и захотел поправиться.