Наконец он очень неохотно побрел домой, совсем замечтавшись.
За ужином он так разошелся, что тетка только удивлялась: "Какой бес вселился в этого ребенка!
"Ему здорово влетело за то, что он бросал землей в Сида, но он и ухом не повел.
Он попробовал стащить кусок сахару под самым носом у тетки и получил за это по рукам.
Он сказал:
- Тетя, вы же не бьете Сида, когда он таскает сахар.
- Но Сид никогда не выводит человека из терпения так, как ты.
Ты не вылезал бы из сахарницы, если б я за тобой не следила.
Скоро она ушла на кухню, и Сид, обрадовавшись своей безнаказанности, потащил к себе сахарницу; такую наглость было просто невозможно стерпеть.
Сахарница выскользнула из пальцев Сида, упала и разбилась.
Том был в восторге.
В таком восторге, что даже придержал язык и смолчал.
Он решил, что не скажет ни слова, даже когда войдет тетя Полли, а будет сидеть смирно, пока она не спросит, кто это сделал. Вот тогда он скажет и полюбуется, как влетит "любимчику", - ничего не может быть приятнее!
Он был до того переполнен радостью, что едва сдерживался, когда тетя вошла из кухни и остановилась над осколками, бросая молниеносные взоры поверх очков.
Про себя он думал, затаив дыхание:
"Вот, вот, сию минуту!"
И в следующий миг растянулся на полу!
Карающая длань была уже занесена над ним снова, когда Том возопил.
- Да погодите же, за что вы меня лупите? Это Сид разбил!
Тетя Полли замерла от неожиданности, и Том ждал, не пожалеет ли она его.
Но как только дар слова вернулся к ней, она сказала:
- Гм!
Ну, я думаю, тебе все же не зря влетело!
Уж наверно, ты чего-нибудь еще натворил, пока меня тут не было.
Потом совесть упрекнула ее, и ей захотелось сказать чтонибудь ласковое и хорошее; но она рассудила, что это будет понято как признание в том, что она виновата, а дисциплина этого не допускает.
И она промолчала и занялась своими делами, хотя на сердце у нее было неспокойно.
Том сидел, надувшись, в углу и растравлял свои раны.
Он знал, что в душе тетка стоит перед ним на коленях, и мрачно наслаждался этим сознанием: он не подаст и вида, - будто бы ничего не замечает.
Он знал, что время от времени она посылает ему тоскующий взор сквозь слезы, но не желал ничего замечать.
Он воображал, будто лежит при смерти и тетя Полли склоняется над ним, вымаливая хоть слово прощения, но он отвернется к стене и умрет, не произнеся этого слова.
Что она почувствует тогда?
И он вообразил, как его приносят мертвого домой, вытащив из реки: его кудри намокли, измученное сердце перестало биться.
Как она тогда упадет на его бездыханный труп и слезы у нее польются рекой, как она будет молить бога, чтоб он вернул ей ее мальчика, тогда она ни за что больше его не обидит!
А он Судет лежать бледный и холодный, ничего не чувствуя, - бедный маленький страдалец, претерпевший все мучения до конца!
Он так расчувствовался от всех этих возвышенных мечтаний, что глотал слезы и давился ими, ничего не видя, а когда он мигал, слезы текли по щекам и капали с кончика носа.
И он так наслаждался своими горестями, что не в силах был допустить, чтобы какая-нибудь земная радость или раздражающее веселье вторглись в его душу; он оберегал свою скорбь, как святыню. И потому, когда в комнату впорхнула его сестрица Мэри, вся сияя от радости, что возвращается домой после бесконечной недели, проведенной в деревне, он встал и вышел в одну дверь, окруженный мраком и грозовыми тучами, в то время как ликование и солнечный свет входили вместе с Мэри в другую.
Он бродил далеко от тех улиц, где обычно играли мальчики, выискивая безлюдные закоулки, которые соответствовали бы его настроению.
Плот на реке показался ему подходящим местом, и он уселся на самом краю, созерцая мрачную пелену реки и желая только одного: утонуть сразу и без мучений, не соблюдая тягостного порядка, заведенного природой.
Тут он вспомнил про цветок, извлек его из кармана, помятый и увядший, и это усилило его скорбное блаженство.
Он стал думать о том, пожалела ли бы она его, если б знала.
Может, заплакала бы, захотела бы обнять и утешить.
А может, отвернулась бы равнодушно, как и весь холодный свет.
Эта картина так растрогала его и довела его муки до такого приятно-расслабленного состояния, что он мысленно повертывал ее и так и сяк, рассматривая в разном освещении, пока ему не надоело.
Наконец он поднялся на ноги со вздохом и скрылся в темноте.
Вечером, около половины десятого, он шел по безлюдной улице к тому дому, где жила прелестная незнакомка. Дойдя до него, он постоял с минуту: ни одного звука не уловило его настороженное ухо; свеча бросала тусклый свет на штору в окне второго этажа.
Не там ли она присутствует незримо?
Он перелез через забор, осторожно перебрался через клумбы с цветами и стал под окном; долго и с волнением глядел на него, задрав голову кверху; потом улегся на землю, растянувшись во весь рост, сложив руки на груди и прижимая к ней бедный, увядший цветок.
Так вот он и умрет - один на белом свете, - ни крова над бесприютной головой, ни дружеской, участливой руки, которая утерла бы предсмертный пот с его холодеющего лба, ни любящего лица, которое с жалостью склонилось бы над ним в последний час.
Наступит радостное утро, а она увидит его бездыханный труп. Но ах! - проронит ли она хоть одну слезинку над его телом, вздохнет ли хоть один раз о том, что так безвременно погибла молодая жизнь, подкошенная жестокой рукой во цвете лет?
Окно открылось, резкий голос прислуги осквернил священную тишину, и целый потоп хлынул на распростертые останки мученика.