Да спасет господь нашу Англию! Ей скоро понадобится помощь господня!
— Действительно, все это похоже на истину.
Но… нет ли у тебя подозрения… что… что…
Говорящий запнулся и не решился продолжать: вопрос был слишком щекотлив.
Лорд Гертфорд стал перед Сент-Джоном, посмотрел ему в лицо ясным, открытым взглядом и сказал:
— Говори! Кроме меня, никто твоих слов не услышит.
Подозрение в чем?
— Мне очень не хотелось бы выражать словами, милорд, то, что у меня на уме, ты так близок ему по крови.
Прости, если я оскорблю тебя, но не кажется ли тебе удивительным, что безумие так изменило его? Я не говорю, чтобы его речь или осанка утратили свое царственное величие, но все же они в некоторых ничтожных подробностях отличаются от его прежней манеры держать себя.
Не странно ли, что безумие изгладило из его памяти даже черты его отца; что он забыл даже обычные знаки почтения, какие подобают ему от всех окружающих; не странно ли, что, сохранив в памяти латинский язык, он забыл греческий и французский?
Не обижайся, милорд, но сними у меня тяжесть с души и прими искреннюю мою благодарность!
Меня преследуют его слова, что он не принц, и я…
— Замолчи, милорд! То, что ты говоришь, — измена!
Или забыл ты приказ короля?
Помни, что, слушая тебя, я и то делаюсь соучастником твоего преступления.
Сент-Джон побледнел и поспешил сказать:
— Я ошибся, я признаю это сам.
Будь так великодушен и милостив, не выдавай меня! Я никогда больше не буду ни размышлять, ни говорить об этом.
Не поступай со мною слишком сурово, иначе я погибший человек.
— Я удовлетворен, милорд.
Если ты не станешь повторять свой оскорбительный вымысел ни мне, ни кому другому, твои слева будут считаться как бы несказанными.
Оставь свои пустые подозрения.
Он сын моей сестры: разве его голос, его лицо, его внешность не знакомы мне от самой его колыбели?
Безумие могло вызвать в нем не только те противоречивые странности, которые подмечены тобою, но и другие, еще более разительные.
Разве ты не помнишь, как старый барон Марли, сойдя с ума, забыл свое собственное лицо, которое знал шестьдесят лет, и считал, что оно чужое, — нет, больше того, утверждал, будто он сын Марии Магдалины, будто голова у него из испанского стекла, и — смешно сказать! — не позволял никому прикасаться к ней, чтобы чья-нибудь неловкая рука не разбила ее.
Гони прочь свои сомнения, добрый милорд.
Это истинный принц, я хорошо его знаю, и скоро он станет твоим королем. Тебе полезно подумать об этом: это важнее всех других обстоятельств.
В течение дальнейшей беседы лорд Сент-Джон многократно отрекался от своих ошибочных слов и утверждал, что теперь-то он доподлинно знает, где правда, и больше никогда, никогда не станет предаваться сомнениям. Лорд Гертфорд простился со своим собратом тюремщиком и остался один стеречь и опекать принца.
Скоро он углубился в размышления, и, очевидно, чем дольше думал, тем сильнее терзало его беспокойство.
Наконец он вскочил и начал шагать по комнате. — Вздор! Он должен быть принцем! — бормотал он про себя.
— Во всей стране не найдется человека, который решился бы утверждать, что два мальчика, рожденные в разных семьях, чужие друг другу по крови, могут быть похожи один на другого, словно два близнеца.
Да если бы даже и так! Было бы еще более диковинным чудом, если бы какой-нибудь немыслимый случай дал им возможность поменяться местами.
Нет, это безумно, безумно, безумно!
Спустя некоторое время лорд Гертфорд сказал себе:
— Если бы он был самозванец и называл себя принцем — это было бы естественно; в этом, несомненно, был бы смысл.
Но существовал ли когда-нибудь такой самозванец, который, видя, что и король и двор — все величают его принцем, отрицал бы свой сан и отказывался от почестей, которые воздаются ему? Нет!
Клянусь душою святого Свитина, нет!
Он истинный принц, потерявший рассудок!
7.
Первый королевский обед Тома
Около часа дня Том покорно перенес пытку переодевания к обеду.
Его опять нарядили в такой же роскошный костюм, как и раньше, но сменили на нем решительно все — от воротничков до чулок.
Затем с большими церемониями Тома проводили в просторный, богато убранный зал, где был накрыт стол на одного человека.
Вся утварь была из литого золота и так великолепно изукрашена, что буквально не имела цены: то была работа Бенвенуто.
В комнате толпились высокородные прислужники.
Капеллан прочел молитву, и проголодавшийся Том готов был уже наброситься на еду, но его задержал милорд граф Беркли, обвязавший его шею салфеткой, — важная обязанность подвязывания салфетки принцам Уэльским была наследственной в семье этого лорда.
Был здесь и виночерпий, предупреждавший всякую попытку Тома налить себе своими руками вина.
Тут же находился другой лорд — отведыватель: он состоял при его высочестве принце Уэльском исключительно для того, чтобы пробовать по первому требованию все подозрительные блюда, и, таким образом, рисковал быть отравленным.
В то время отведыватель был уже ненужным украшением в королевской столовой, так как ему не часто приходилось исполнять свои обязанности; но были времена за несколько поколений до Генриха VIII, когда должность отведывателя была чрезвычайно опасной, и мало кто добивался этого почетного звания.
Кажется странным, что эту обязанность не возложили на какого-нибудь пса или алхимика, — но кто постигнет дворцовые обычаи!