Читались всякие многословные, утомительно-нудные петиции, указы, дипломы и другие бумаги, относящиеся к государственным делам; наконец Том сокрушенно вздохнул и пробормотал про себя:
— Чем прогневал я господа бога, что он отнял у меня солнечный свет, свежий воздух, поля и луга и запер меня в этой темнице, сделал меня королем и причинил мне столько огорчений?
Тут бедная, утомленная его голова стала клониться в дремоте и, наконец, упала на плечо; дела королевства приостановились за отсутствием августейшего двигателя, имеющего власть превращать чужие желания в законы.
Тишина окружила дремавшего мальчика, и государственные мужи прервали обсуждение дел.
Перед обедом Том, с разрешения своих тюремщиков Гертфорда и Сент-Джона, провел приятный часок в обществе леди Елизаветы и маленькой леди Джэн Грей, хотя принцессы были весьма опечалены тяжелой утратой, постигшей королевскую семью. Под конец ему нанесла визит «старшая сестра», впоследствии получившая в истории имя
«Марии Кровавой». Она заморозила Тома своей высокопарной беседой, которая в его глазах имела только одно достоинство — краткость.
На несколько минут его оставили одного, затем к нему был допущен худенький мальчик лет двенадцати, платье которого, за исключением белоснежных кружев на вороте и рукавах, было сверху донизу черное — камзол, чулки и все прочее.
В его одежде не было никаких признаков траура, только пурпурный бант на плече.
Он приближался к Тому нерешительным шагом, склонив обнаженную голову, и, когда подошел, опустился на колено.
Том с минуту спокойно и вдумчиво смотрел на него и, наконец, сказал:
— Встань, мальчик.
Кто ты такой?
Что тебе надобно?
Мальчик встал на ноги; он стоял в изящной, непринужденной позе, но на лице у него были тревога и грусть.
— Ты, конечно, помнишь меня, милорд?
Я твой паж, мальчик для порки.
— Мальчик для порки?
— Так точно, ваше величество.
Я Гэмфри… Гэмфри Марло.
Том подумал, что его опекунам не мешало бы рассказать ему об этом паже.
Положение было щекотливое.
Что ему делать? Притвориться, будто он узнает мальчугана, а потом каждым словом своим обнаруживать, что он никогда и не слышал о нем?
Нет, это не годится.
Спасительная мысль пришла ему в голову: ведь такие случаи будут, пожалуй, нередки. С настоящего дня лордам Гертфорду и Сент-Джону частенько придется отлучаться от него по делам, поскольку они — члены совета душеприказчиков; не худо бы самому придумать способ, как выпутываться из затруднений подобного рода.
«Дельная мысль! Попробую испытать ее на мальчишке… и посмотрю, что из этого выйдет».
Минуты две Том в замешательстве тер себе лоб и, наконец, сказал:
— Теперь, мне кажется, я немного припоминаю тебя… но мой разум отуманен недугом…
— Увы, мой бедный господин! — с чувством искреннего сожаления воскликнул паж для порки, а про себя подумал:
«Значит, правду о нем говорили… не в своем уме бедняга… Но, черт возьми, какой же я забывчивый!
Ведь ведено не подавать и виду, что замечаешь, будто у него голова не в порядке».
— Странно, как память изменяет мне в последние дни, — сказал Том.
— Но ты не обращай внимания… я быстро поправлюсь; часто мне достаточно бывает одного небольшого намека, чтобы я припомнил имена и события, ускользнувшие из моей памяти. («А порой и такие, о которых я раньше никогда не слыхал, в чем сейчас убедится этот малый».) Говори же, что тебе надо!
— Дело мелкое, государь, но все же я дерзаю напомнить о нем, с дозволения вашей милости.
Два дня тому назад, когда ваше величество изволили сделать три ошибки в греческом переводе за утренним уроком… вы помните это?..
— Д-д-да, кажется помню… («Это даже не совсем ложь: если бы я стал учиться по-гречески, я, наверное, сделал бы не три ошибки, а сорок».) Да, теперь помню… продолжай!
— Учитель, разгневавшись на вас за такую, как он выразился, неряшливую и скудоумную работу, пригрозил больно высечь меня за нее… и…
— Высечь тебя? — вскричал Том. Он был так удивлен, что даже позабыл свою роль.
— С какой же стати ему сечь тебя за мои ошибки?
— Ах, ваша милость опять забываете!
Он всегда сечет меня розгами, когда вы плохо приготовите урок.
— Правда, правда… Я и забыл.
Ты помогаешь мне готовить уроки, и когда потом я делаю ошибки, он считает, что ты худо подготовил меня… и…
— О, что ты говоришь, мой государь?
Я, ничтожнейший из слуг твоих, посмел бы учить тебя?!
— Так в чем же твоя вина?
Что это за странная загадка?
Или я и вправду рехнулся, или это ты сумасшедший?
Говори же… объясни скорее.
— Но, ваше величество, ничего не может быть проще. Никто не смеет наносить побои священной особе принца Уэльского; поэтому, когда принц провинится, вместо него бьют меня. Это правильно, так оно и быть должно, потому что такова моя служба и я ею кормлюсь.
Том с изумлением смотрел на этого безмятежно-спокойного мальчика и говорил про себя: