«Чудное дело! Вот так ремесло! Удивляюсь, как это не наняли мальчика, которого причесывали бы и одевали вместо меня. Дай-то бог, чтоб наняли!.. Тогда я попрошу, чтобы секли меня самого, и буду счастлив такой заменой».
Вслух он спросил:
— И что же, мой бедный друг, тебя высекли, выполняя угрозу учителя?
— Нет, ваше величество, в том-то и горе, что наказание было назначено на сегодня, но, может быть, его отменят совсем, ввиду траура, хотя наверняка я не знаю; поэтому-то я и осмелился придти сюда и напомнить вашему величеству о вашем милостивом обещании вступиться за меня…
— Перед учителем?
Чтобы тебя не секли?
— Ах, это вы помните?
— Ты видишь, моя память исправляется.
Успокойся, твоей спины уж не коснется розга… Я позабочусь об этом.
— О, благодарю вас, мой добрый король! — воскликнул мальчик, снова преклоняя колено.
— Может быть, с моей стороны это слишком большая смелость, но все же…
Видя, что Гэмфри колеблется, Том поощрил его, объявив, что сегодня он «хочет быть милостивым».
— В таком случае я выскажу все, что у меня на сердце.
Так как вы уже не принц Уэльский, а король, вы можете приказать, что вам вздумается, и никто не посмеет ответить вам «нет»; и, конечно, вы не потерпите, чтобы вам и впредь докучали уроками, вы швырнете постылые книги в огонь и займетесь чем-нибудь менее скучным.
Тогда я погиб, а со мною и мои осиротелые сестры.
— Погиб?
Почему?
— Моя спина — хлеб мой, о милостивый мой повелитель! Если она не получит ударов, я умру с голода.
А если вы бросите учение, моя должность будет упразднена, потому что вам уже не потребуется мальчик для порки.
Смилуйтесь, не прогоняйте меня!
Том был тронут этим искренним горем.
С королевским великодушием он сказал:
— Не огорчайся, милый!
Я закреплю твою должность за тобою и за всеми твоими потомками.
Он слегка ударил мальчика по плечу шпагой плашмя и воскликнул:
— Встань, Гэмфри Марло! Отныне твоя должность становится наследственной во веки веков.
Отныне и ты, и твои потомки будут великими пажами для порки при всех принцах английской державы. Не терзай себя скорбью. Я опять примусь за мои книги и буду учиться так худо, что твое жалованье, по всей справедливости, придется утроить, настолько увеличится твой труд.
— Спасибо, благородный повелитель! — воскликнул Гэмфри в порыве горячей признательности. — Эта царственная щедрость превосходит мои самые смелые мечты.
Теперь я буду счастлив до гроба, и все мои потомки, все будущие Марло, будут счастливы.
Том сообразил, что мальчишка может быть ему очень полезен.
Он заставил Гэмфри разговориться, что оказалось нетрудно.
Гэмфри был в восторге, что может способствовать «исцелению» Тома, ибо всякий раз, как он воскрешал в расстроенном уме короля те или иные происшествия, случившиеся в классной комнате или в других королевских покоях, юный король и сам чрезвычайно отчетливо «припоминал» все подробности этих событий.
К концу беседы, за какой-нибудь час, Том приобрел множество полезнейших сведений о разных эпизодах и людях, связанных с придворной жизнью; поэтому он решил черпать из этого источника ежедневно и распорядился всегда беспрепятственно допускать к нему Гэмфри, если только его величество владыка Британии не будет беседовать в это время с кем-нибудь другим.
Не успел Гэмфри уйти, как явился Гертфорд и принес Тому новые горести.
Он сообщил, что лорды государственного совета, опасаясь, как бы преувеличенные рассказы о расстроенном здоровье короля не распространились в народе, сочли за благо, чтобы его величество через день-другой соизволил обедать публично; здоровый цвет его лица, его бодрая поступь в сочетании с его спокойными жестами, непринужденным и милостивым обращением лучше всего положат конец кривотолкам — в случае если недобрые слухи уже вышли за пределы дворца.
Граф принялся деликатнейшим образом наставлять Тома, как подобает ему держаться во время этой пышной процедуры. Под видом довольно прозрачных «напоминаний» о том, что его величеству было будто бы отлично известно, он сообщил ему весьма ценные сведения. К великому удовольствию графа, оказалось, что Тому нужна в этом отношении весьма небольшая помощь, так как он успел выведать об этих публичных обедах у Гэмфри Марло: быстрокрылая молва о них уже носилась по дворцу.
Том, конечно, предпочел умолчать о своем разговоре с Гэмфри.
Видя, что память короля так сильно окрепла, граф решил подвергнуть ее, будто случайно, еще нескольким испытаниям, чтобы судить, насколько подвинулось выздоровление.
Результаты получились отрадные — не всегда, а в отдельных случаях: там, где оставались следы от разговоров с Гэмфри.
Милорд остался чрезвычайно доволен и сказал голосом, полным надежды:
— Теперь я убежден, что, если ваше величество напряжете свою память еще немного, вы разрешите нам тайну большой государственной печати. Нынче эта печать нам ненадобна, так как ее служба окончилась с жизнью нашего почившего монарха, но еще вчера ее утрата имела для нас важное значение… Угодно вашему величеству сделать усилие?
Том растерялся: большая печать — это было нечто совершенно ему неизвестное.
После минутного колебания он взглянул невинными глазами на Гертфорда и простодушно спросил:
— А какова она с виду?
Граф чуть заметно вздрогнул и пробормотал про себя:
— Увы, ум его опять помутился. Неразумно было заставлять его напрягать свою память… Он ловко перевел разговор на другое, чтобы Том и думать забыл о злополучной печати. Достигнуть этого ему было очень нетрудно.
15.
Том — король
На другой день явились иноземные послы, каждый в сопровождении блистательной свиты. Том принимал их, восседая на троне с величавой и даже грозной торжественностью.
На первых порах пышность этой сцены пленяла его взор и воспламеняла фантазию, но прием был долог и скучен, большинство речей тоже были долги и скучны, так что удовольствие под конец превратилось в утомительную и тоскливую повинность.