Притон, прощай, не забывай, Уходим в путь далекий. Прощай, земля, нас ждет петля И долгий сон, глубокий.
Нам предстоит висеть в ночи, Качаясь над землею, А нашу рухлядь палачи Поделят меж собою.
Затем пошла беседа, но уже не на воровском языке, — он употреблялся только тогда, когда было опасение, что подслушивают враждебные уши.
Из разговора выяснилось, что Джон Гоббс не был здесь новичком, но и раньше водился с этой шайкой.
Потребовали, чтобы он рассказал, что с ним было в последнее время, и когда он объявил, что «случайно» убил человека, все остались довольны; когда же он прибавил, что убитый — священник, все очень обрадовались и заставили его выпить с каждым по очереди.
Старые знакомые радостно приветствовали его, новые гордились возможностью пожать ему руку.
Его спросили, где он «шатался столько месяцев», на что он ответил:
— В Лондоне лучше, чем в деревне, и безопаснее, особенно в последние годы, когда законы стали такие строгие и их приказывают так точно соблюдать.
Если б не это убийство, я остался бы в Лондоне.
Я уже совсем решил навсегда остаться в городе, но этот несчастный случай все спутал.
Он спросил, сколько теперь человек в шайке.
Атаман ответил:
— Двадцать пять овчин, верстаков, напилков, кулаков, корзинщиков да еще старухи и девки. Большинство здесь. Остальные пошли на восток, по зимней дороге; на заре и мы пойдем за ними.
— В этом благородном обществе я не вижу Уэна.
Где он?
— Бедняга, он теперь в преисподней, питается там серой, а она слишком горяча для его изысканного вкуса.
Его еще летом убили в драке.
— Грустно мне это слышать. Уэн был человек способный и отважный.
— Правильно!
Черная Бэсс, его подруга, все еще с нами, но только сейчас ее нет — ушла на восток бродяжить. Красивая девушка, хороших правил и примерного поведения: никто не видал ее пьяной больше четырех раз в неделю.
— Она всегда себя держала строго, я помню; хорошая девчонка, достойная всяких похвал.
Мать ее была куда распущеннее, не умела себя соблюдать. Пренесносная старуха и злющая, но зато умна, как черт.
— Ум ее и погубил.
Она была такой отличной гадалкой и так ловко предсказывала будущее, что прослыла ведьмой.
Ее изжарили, как велит закон, на медленном огне.
Я был даже растроган, когда увидел, с каким мужеством она встретила свою горькую участь; до последней минуты она ругала и кляла толпу, которая на нее глазела, а огненные языки уже лизали ей лицо, и ее седые космы уже трещали вокруг старой ее головы. Я говорю — она всех кляла и ругала. А уж ругалась она — можно тысячу лет прожить и не услыхать такой мастерской ругани!
Увы, ее искусство умерло вместе с ней.
Остались слабые и жалкие подражатели, но настоящей ругани теперь не услышишь.
Атаман вздохнул, слушатели тоже сочувственно вздохнули; на минуту компания приуныла, так как даже самые огрубелые люди не лишены чувствительности и изредка способны предаваться грусти и скорби — в таких, например, случаях, как этот, когда талант и искусство погибают, ни к кому не перейдя по наследству.
Впрочем, щедрый глоток из жбана, снова пущенного вкруговую, скоро рассеял их тоску.
— А больше никто не попался из наших приятелей? — спросил Гоббс.
— Кое-кто попался.
Чаще всего попадаются новички, мелкие фермеры, которые остаются без крова и без куска хлеба, когда землю у них отнимают под овечьи пастбища.
Такой начнет просить милостыню, его привяжут к телеге, снимут с него рубаху и стегают плетьми до крови; забьют в колоду и высекут; он опять идет просить милостыню, — его опять угостят плетьми и отрежут ему ухо; за третью попытку к нищенству — а что ему, бедняге, остается делать? — его клеймят раскаленным железом и продают в рабство; он убегает, его ловят и вешают.
Сказка короткая, и рассказывать ее недолго.
Поплатился и еще кое-кто из наших, да не так дорого.
Встаньте-ка, Йокел, Бэрнс и Годж, покажите ваши украшения!
Названные встали и, стащив с себя лохмотья, обнажили спины, исполосованные старыми, зажившими рубцами от плетей; один откинул волосы и показал место, где было когда-то левое ухо; другой показал клеймо на плече — букву V, и изувеченное ухо; третий сказал:
— Я Йокел. Когда-то был я фермером и жил в довольстве, была у меня и любящая жена и дети. Теперь нет у меня ничего, и занимаюсь я не тем… Жена и ребята померли; может, они в раю, а может и в аду, но только, слава богу, не в Англии!
Моя добрая, честная старуха мать ходила за больными, чтобы заработать на хлеб; один больной умер, доктора не знали, с чего, — и мою мать сожгли на костре, как ведьму, а мои ребятишки смотрели, как ее жгут, и плакали.
Английский закон! Поднимите чаши! Все разом! Веселей! Выпьем за милосердный английский закон, освободивший мою мать из английского ада!
Спасибо, братцы, спасибо вам всем!
Стали мы с женой ходить из дома в дом, прося милостыню, таская за собою голодных ребят; но в Англии считается преступлением быть голодным, и нас ловили и били в трех городах… Выпьем еще раз за милосердный английский закон! Плети скоро выпили кровь моей Мэри и приблизили день ее освобождения.
Она лежит в земле, не зная обиды и горя.
А ребятишки… ну, ясно, пока меня, по закону, гоняли плетьми из города в город, они померли с голоду.
Выпьем, братцы, — один только глоток, один глоток за бедных малюток, которые никогда никому не сделали зла!
Я опять стал жить подаянием; протягивал руку за черствой коркой, а получил колоду и потерял одно ухо, — смотрите, видите этот обрубок?
Я опять принялся просить милостыню — и вот обрубок другого уха, чтобы я не забывал об английском законе; но все же я продолжал просить, и, наконец, меня продали в рабство — вот на моей щеке под этой грязью клеймо; если смыть эту грязь, вы увидите красное Р, выжженное раскаленным железом!
Раб!
Понятно ли вам это слово?