Это было так уморительно, что вся орава млела от восхищения и зависти.
Слезы стыда и гнева стояли в глазах маленького монарха.
«Если б я их тяжко обидел, они не могли бы поступить со мной более жестоко; но я обещал им милость, — и вот как они отблагодарили меня!»
18.
Принц у бродяг
Вся орава поднялась на рассвете и двинулась в путь.
Над головой низко нависло небо, земля под ногами была скользкая, в воздухе веяло зимним холодом.
Шайка приуныла; одни были угрюмы и молчаливы, другие сердиты и раздражительны; все были не в духе, каждому хотелось опохмелиться.
Атаман отдал
«Джека» на попечение Гуго, коротко приказав Джону Кенти держаться в стороне и оставить сына в покое; а Гуго он велел не слишком грубо обращаться с мальчиком.
Мало-помалу погода стала лучше, тучи поднялись выше.
Бродяги больше не дрожали от холода и воспрянули духом.
Постепенно они развеселились, принялись зубоскалить и задевать прохожих, попадавшихся им навстречу.
Это означало, что они снова стали ценить жизнь и ее радости.
Их, очевидно, боялись: все уступали им дорогу и смиренно переносили их дерзости и насмешки, не осмеливаясь огрызнуться.
Они снимали с изгороди развешанное для просушки белье, иногда на глазах у владельцев, которые не только не возражали, но даже были как будто благодарны, что бродяги не захватили и изгороди.
Вскоре они вторглись к небогатому фермеру и расположились как дома, пока дрожащий от страха хозяин и его домашние опустошали кладовую, чтобы приготовить им завтрак.
Они трепали по подбородку фермершу и ее дочерей, когда те подкосили им кушанья, и с хохотом, похожим на лошадиное ржанье, обзывали их обидными прозвищами.
Они швыряли кости и овощи в фермера и его сыновей, заставляя их увертываться, и шумно хлопали в ладоши, когда попадали в цель.
В конце концов они вымазали маслом голову одной из хозяйских дочек, возмутившейся их наглыми шутками.
Уходя, они грозились придти опять и сжечь дом вместе с хозяевами, если те посмеют донести о их проделках властям.
Около полудня, после долгой и утомительной ходьбы, орава сделала привал под изгородью, за околицей довольно большой деревни.
Часок отдохнули, а потом бродяги разбрелись в разные стороны, чтобы войти в деревню с нескольких концов одновременно и заняться каждый своим ремеслом. Джека послали с Гуго.
Они побродили по улице, и, наконец, Гуго, не находя, к чему приложить свое искусство, сказал:
— Нечего украсть. Жалкая деревушка.
Нам придется просить милостыню.
— Нам? Ну уж нет!
Ты проси, это твое ремесло.
Но я просить милостыню не стану.
— Ты не станешь просить милостыню? — воскликнул Гуго, с удивлением вытаращив глаза на короля.
— Скажи, с каких это пор ты так переменился?
— Я тебя не понимаю.
— Не понимаешь?
Да ведь ты всю жизнь просил милостыню на лондонских улицах.
— Я?
Глупец!
— Побереги свои любезности — на дольше хватит.
Твой отец говорит, что ты всю жизнь занимаешься нищенством.
Может, он врет?
Может, ты даже отважишься утверждать, что он врет? — поддразнивал Гуго.
— Это его ты называешь моим отцом?
Да, он солгал.
— Ну ладно, приятель! Будет тебе ломать комедию и представляться сумасшедшим; повеселился — и хватит, а то как бы не нажить беды.
Если я расскажу ему, он с тебя шкуру сдерет.
— Можешь не трудиться, я и сам ему скажу.
— Мне нравится твоя храбрость, ей-богу нравится.
А вот рассуждаешь ты глупо. Побоев, пинков, тычков и без того достаточно, незачем их добывать самому.
Но довольно об этом. Я верю твоему отцу.
Я не сомневаюсь, что он умеет врать, не сомневаюсь, что он и врет при случае, — и лучшие из нас это делают; но тут ему незачем врать.
А умный человек не тратит даром, такой полезной вещи, как ложь!