— Сколько им лет?
— Пятнадцать, с вашего позволения, сэр.
— Леди Елизавете, моей сестре, четырнадцать. Леди Джэн Грей, моя двоюродная сестра, мне ровесница; они обе миловидны и приветливы; но моя другая сестра, леди Мэри, у которой такое мрачное, хмурое лицо… Скажи, твои сестры запрещают служанкам смеяться, дабы те не запятнали свою душу грехом?
— Мои сестры?
Вы полагаете, сэр, что у них есть служанки?
Минуту маленький принц смотрел на маленького нищего с важной задумчивостью, потом произнес:
— Как же, скажи на милость, могут они обойтись без служанок?
Кто помогает им снимать на ночь одежду?
Кто одевает их, когда они встают поутру?
— Никто, сэр.
Вы хотите, чтобы на ночь они раздевались и спали без одежды, как звери?
— Без одежды?
Разве у них по одному только платью?
— Ах, ваша милость, да на что же им больше?
Ведь не два же у них тела у каждой.
— Какая странная, причудливая мысль!
Прости мне этот смех; я не думал обидеть тебя.
У твоих добрых сестер, Нэн и Бэт, будет платьев и слуг достаточно, и очень скоро: об этом позаботится мой казначей.
Нет, не благодари меня, это пустое.
Ты хорошо говоришь, легко и красиво.
Ты обучен наукам?
— Не знаю, как сказать, сэр.
Добрый священник Эндрью из милости обучал меня по своим книгам.
— Ты знаешь латынь?
— Боюсь, что знания мои скудны, сэр.
— Выучись, милый, — это нелегко лишь на первых порах.
Греческий труднее, но, кажется, ни латинский, ни греческий, ни другие языки не трудны леди Елизавете и моей кузине.
Послушал бы ты, как эти юные дамы говорят на чужих языках!
Но расскажи мне о твоем Дворе Отбросов.
Весело тебе там живется?
— Поистине весело, с вашего разрешения, сэр, если, конечно, я сыт.
Нам показывают Панча и Джуди, а также обезьянок. О, какие это потешные твари! У них такая пестрая одежда! Кроме того, нам дают представления: актеры играют, кричат, дерутся, а потом убивают друг друга и падают мертвыми. Так занятно смотреть, и стоит всего лишь фартинг; только иной раз очень уж трудно добыть этот фартинг, смею доложить вашей милости.
— Рассказывай еще!
— Мы, мальчики во Дворе Отбросов, иногда сражаемся между собою на палках, как подмастерья.
У принца сверкнули глаза.
— Ого!
От этого и я бы не прочь.
Рассказывай еще!
— Мы бегаем взапуски, сэр, кто кого перегонит.
— Мне пришлось бы по вкусу и это!
Дальше!
— Летом, сэр, мы купаемся и плаваем в каналах, в реке, брызгаем друг в друга водой, хватаем друг друга за шею и заставляем нырять, и кричим, и прыгаем, и…
— Я отдал бы все королевство моего отца, чтобы хоть однажды позабавиться так.
Пожалуйста, рассказывай еще!
— Мы поем и пляшем вокруг майского шеста в Чипсайде; мы зарываем друг друга в песок; мы делаем из грязи пироги… О, эта прекрасная грязь! В целом мире ничто не доставляет нам больше приятностей. Мы прямо-таки валяемся в грязи, не в обиду будь вам сказано, сэр!
— Ни слова больше, прошу тебя! Это чудесно!
Если бы я только мог облечься в одежду, которая подобна твоей, походить босиком, всласть поваляться в грязи, хоть один единственный раз, но чтобы меня никто не бранил и не сдерживал, — я, кажется, с радостью отдал бы корону.
— А я… если бы я хоть раз мог одеться так, как вы, ваша светлость… только один единственный раз…
— О, вот чего тебе хочется?
Что ж, будь по-твоему!