Он осторожно подошел к огоньку, часто останавливаясь, чтобы оглядеться и прислушаться.
Этот огонек светился в оконце убогой маленькой хижины. Оконце было без стекол.
Король услыхал голос и хотел убежать и спрятаться, но, разглядев, что тот, кому принадлежал голос, молится, передумал.
Он подкрался к окну, единственному во всей хижине, приподнялся на цыпочки и заглянул внутрь.
Комната была маленькая, с земляным полом, плотно утоптанным; в углу было устроено ложе из камыша, покрытое изодранными одеялами; тут же у постели виднелись ведро, кружка, миска, несколько горшков и сковородок; рядом невысокая скамейка и табурет о трех ножках; в очаге догорало пламя. Перед распятием, освещенным одною только свечой, стоял на коленях старик, а возле него, на старом деревянном ящике, рядом с человеческим черепом, лежала раскрытая книга.
Старик был большой, костистый; волосы и борода у него были очень длинные и белые, как снег; на нем было одеяние из овечьих шкур, ниспадавшее от шеи до пят.
«Святой отшельник! — сказал себе король. — Наконец-то мне повезло!».
Отшельник поднялся с колен. Король постучался.
Низкий голос ответил:
— Войди, но оставь грех за порогом, потому что земля, на которую ты ступишь, священна!
Король вошел и остановился.
Отшельник устремил на него блестящие, беспокойные глаза и спросил:
— Кто ты такой?
— Я король, — услышал он ответ, простой и скромный.
— Добро пожаловать, король! — в восторге воскликнул отшельник.
Затем, лихорадочно суетясь и беспрестанно повторяя «добро пожаловать!», отшельник подвинул скамейку к огню, усадил на нее короля, подбросил в огонь охапку хвороста и возбужденно забегал по комнате из угла в угол.
— Добро пожаловать!
Многие искали приюта в этом святилище, но оказались недостойны и были изгнаны.
Но король, отвергший корону, презревший суетные почести, подобающие его сану, и облекшийся в лохмотья, чтобы провести свои дни в святости и умерщвлении плоти, — он достоин, он желанный гость! Он останется здесь до самой кончины.
Король поспешил прервать его и сообщил ему подлинные обстоятельства дела, но отшельник не обратил на его слова никакого внимания, даже, невидимому, не слышал их, а продолжал говорить с возрастающим жаром и все повышая голос:
— Здесь ты пребудешь в мире.
Здесь никто не откроет твоего убежища, чтобы беспокоить тебя мольбами вернуться к пустой и суетной жизни, которую ты покинул, повинуясь божьему велению.
Здесь ты будешь молиться; ты будешь изучать священное писание; ты будешь размышлять о безумии и обольщениях мира сего и о блаженстве будущей жизни; ты будешь питаться черствым хлебом и травами и ежедневно бичевать свое тело ради очищения души.
Ты будешь носить на голом теле власяницу; ты будешь пить только воду; ты будешь наслаждаться покоем! — да, полным покоем, ибо тот, кто придет искать тебя, вернется осмеянный; он не найдет тебя, он не смутит тебя.
Старик продолжал ходить из угла в угол. Он уже не говорил вслух, а что-то бормотал про себя.
Король воспользовался этим, чтобы рассказать свою историю. Под влиянием смутной тревоги и какого-то неясного предчувствия он рассказал ее очень красноречиво.
Но отшельник продолжал ходить и бормотать, не обращая на него внимания.
Все еще бормоча, он приблизился к королю и сказал выразительно, подчеркивая каждое слово:
— Тс-с! я открою тебе великую тайну!
Он наклонился к мальчику, но тотчас же отшатнулся, как бы прислушиваясь, подошел, крадучись, к окну, высунул голову, вглядываясь в потемки; потом на носках вернулся, приблизил свое лицо к самому лицу короля и прошептал:
— Я — архангел!
Король сильно вздрогнул и сказал себе:
«Уж лучше бы мне остаться с бродягами! Теперь я во власти сумасшедшего!»
Его тревога усилилась и ясно отразилась у него на лице.
Тихим, взволнованным голосом отшельник продолжал:
— Я вижу, ты чувствуешь, какая святость окружает меня!
На челе твоем начертан благоговейный страх!
Никто не может пребывать в этой святости и не ощутить этого страха, ибо это святость неба.
Я улетаю туда и возвращаюсь во мгновение ока.
Пять лет назад сюда, на это самое место, с небес были ниспосланы ангелы, чтобы возвестить мне о том, что я удостоен архангельского чина.
От них исходил ослепительный свет.
Они преклонили передо мною колени, ибо я еще более велик, чем они.
Я вознесся в небеса и беседовал с патриархами… Дай мне руку, не бойся… дай мне руку.
Знай, что ты коснулся руки, которую пожимали Авраам, Исаак, Иаков!
Я был в золотых чертогах, я видел самого господа бога!
Он остановился, чтобы поглядеть, какое впечатление произвела его речь; затем лицо его исказилось, и он снова вскочил на ноги, восклицая сердито:
— Да, я архангел. Только архангел! А я мог бы быть папой!
Это истинная правда.
Мне это сказал голос во сне двадцать лет тому назад. Да, меня должны были сделать папой! И я был бы папой, ибо такова воля небес. Но король разорил мой монастырь, и меня, бедного, гонимого монаха, лишили крова и отняли у меня мою великую будущность.
Он опять забормотал, в бессильной ярости ударяя себя кулаком по лбу; время от времени у него вырывались то проклятия, то жалобные возгласы.