— Полученное из заморских краев лет шесть или семь тому назад.
В нем было сказано, что брат мой погиб в сражении.
— Это ложь!
Позови отца, он узнает меня.
— Нельзя позвать того, кто умер.
— Умер?
— Голос Майлса зазвучал глухо, и губы его задрожали.
— Мой отец умер! О, горькая весть!
Радость моя отравлена.
Пожалуйста, проводи меня к моему брату Артуру, — он узнает меня; узнает и утешит.
— Он тоже умер.
— Боже, будь милостив ко мне, несчастному!
Умерли, оба умерли! Достойные умерли, а я, недостойный, остался жить!
Ах, пощади меня, не говори, что и леди Эдит…
— Умерла?
Нет, она жива.
— Ну, слава богу! Теперь я снова счастлив!
Поспеши же, брат, позови ее сюда ко мне!
Если и она скажет, что я не я… Но она этого не скажет; нет, нет, она узнает меня. Я глупец, что сомневаюсь в этом.
Позови ее, позови и старых слуг; они тоже узнают меня.
— Все они умерли, кроме пятерых: Питера, Гэлси, Дэвида, Бернарда и Маргарэт.
С этими словами Гью вышел из комнаты.
Майлс подумал немного, потом начал ходить из угла в угол, бормоча про себя:
— Странное дело: пятеро мерзавцев живы, а двадцать два честных человека умерли!
Он все ходил взад и вперед и бормотал про себя; он совершенно забыл о короле.
Наконец его величество с неподдельным участием произнес слова, которые можно было, впрочем, принять за насмешку:
— Не огорчайся своей неудачей, бедный человек: есть и другие в этом мире, чья личность и чьи права остаются непризнанными.
У тебя есть товарищ по несчастью.
— Ах, государь, — воскликнул Гендон, слегка покраснев, — не осуждай меня хоть ты! Подожди — и ты увидишь.
Я не обманщик — она сама это скажет; ты услышишь это из прелестнейших уст.
Я обманщик?
Да ведь я знаю этот старый зал, эти портреты моих предков, как дитя знает свою детскую.
Здесь я родился и вырос, государь, я говорю правду, я не стал бы обманывать тебя; и если никто другой мне не поверит, умоляю тебя, не сомневайся во мне хоть ты: я этого не вынесу.
— Я не сомневаюсь в тебе, — сказал король с детской простотой и доверчивостью.
— Благодарю тебя от всей души! — с жаром воскликнул Гендон. Он был искренне растроган.
А король прибавил так же просто:
— Ведь ты не сомневаешься во мне?
Гендону стало стыдно, и он обрадовался, когда вошел Гью и избавил его от необходимости ответить.
Вслед за Гью вошла красивая дама, богато одетая, а за нею несколько слуг в ливреях.
Дама шла медленно, опустив голову и глядя в пол.
Лицо ее было невыразимо грустно.
Майлс Гендон бросился к ней, восклицая:
— О моя Эдит, дорогая моя!..
Но Гью спокойно отстранил его и сказал даме:
— Посмотрите на него.
Вы его знаете?
При звуке голоса Майлса красавица слегка вздрогнула, щеки ее порозовели; теперь она дрожала всем телом.
Долго стояла она неподвижно и тихо, потом медленно подняла голову и посмотрела прямо в глаза Гендону испуганным, словно окаменевшим взглядом; капля за каплей вся кровь отлила от ее лица, и оно покрылось смертельной бледностью. Голосом, таким же мертвенным, как ее лицо, она сказала:
— Я не знаю его. Затем она повернулась, подавив стоя, и нетвердой поступью вышла из комнаты.
Майлс Гендон упал в кресло и закрыл лицо руками.