29.
В Лондон
Отсидев положенное время у позорного столба, Гендон был освобожден и получил приказ выехать из этого округа и никогда больше не возвращаться в него.
Ему вернули его шпагу, а также его мула и ослика.
Он сел и поехал в сопровождении короля; толпа со спокойной почтительностью расступилась перед ними и, как только они уехали, разошлась.
Гендон скоро погрузился в свои мысли.
Ему нужно было многое обдумать.
Что ему делать?
Куда направиться?
Надо непременно отыскать влиятельного покровителя, иначе придется отказаться от наследства и позорно признать себя самозванцем.
Но где же можно рассчитывать найти такого влиятельного покровителя?
Вот вопрос!
У него мелькнула в голове мысль, которая мало-помалу превратилась в надежду — очень слабую, но все же такую, о которой стоило подумать за неимением другой.
Рыцарь вспомнил, что ему говорил старый Эндрюс о доброте юного короля и его великодушном заступничестве за обиженных и несчастных.
Не попытаться ли проникнуть к нему и попросить у него справедливости?
Да, но разве такого бедняка допустят к августейшей особе монарха?
Ну да все равно, пока нечего тужить; еще будет время об этом подумать.
Гендон был старый солдат, находчивый и изобретательный; без сомнения, когда дойдет до дела, он придумает средство.
А теперь надо ехать в столицу.
Быть может, за него вступится старый друг его отца, сэр Гэмфри Марло, добрый старый сэр Гэмфри — главный заведующий кухней покойного короля, или конюшнями, или чем-то в этом роде, — Майлс не мог с точностью припомнить, чем именно.
Теперь, когда нужно было сосредоточить все свои силы, когда явилась определенная цель, уныние, омрачавшее его дух, рассеялось. Он поднял голову и огляделся вокруг.
Он даже удивился, как много они проехали, — деревня осталась далеко позади.
Король трусил за ним на осле, повесив голову; он тоже был углублен в свои мысли и планы.
Грустное предчувствие омрачило только что народившуюся радость Гендона; захочет ли мальчик вернуться в город, где всю свою недолгую жизнь он не знал ничего, кроме голода, обид и побоев?
Надо спросить его, — все равно этого не избежать. Гендон придержал мула и крикнул:
— Я позабыл спросить тебя, куда ехать.
Приказывай, государь!
— В Лондон!
Гендон двинулся дальше, очень довольный, но удивленный ответом.
Всю дорогу они ехали без всяких приключений.
Но под конец без приключения все-таки не обошлось.
Около десяти часов вечера девятнадцатого февраля они въехали на Лондонский мост и очутились в гуще воющей, горланящей, гогочущей толпы; красные, развеселые от пива лица блестели при свете множества факелов. Как раз в ту минуту, когда путешественники въезжали в ворота перед мостом, сверху сорвалась разложившаяся голова какого-то бывшего герцога или другого вельможи и, ударившись о локоть Гендона, отскочила в толпу.
Вот как недолговечны дела рук человеческих: прошло всего три недели со дня смерти доброго короля Генриха, не прошло и трех суток со дня его похорон, а благородные украшения, которые он так старательно выбирал для своего великолепного моста между первыми лицами в государстве, уже начали падать… Какой-то горожанин, споткнувшись об упавшую голову, ткнулся своей головой в спину стоявшего впереди. Тот обернулся, свалил с ног кулаком первого подвернувшегося под руку соседа и сам полетел, сваленный с ног товарищем упавшего.
Время для драки было самое подходящее. Завтра начиналась коронация, и все уже были полны спиртным и патриотизмом; через пять минут драка заняла уже немалое пространство; через десять или двенадцать она занимала уже не меньше акра и превратилась в побоище.
Гендона оттеснили от короля, а оба они затерялись в шумном водовороте ревущих человеческих скопищ.
Здесь мы оставим их.
30.
Успехи Тома
Пока настоящий король бродил по стране полуголый, полуголодный, то терпя насмешки и побои от бродяг, то сидя в тюрьме с ворами и убийцами, причем все считали его сумасшедшим и самозванцем, — мнимый король Том Кенти вел совсем иную жизнь.
Когда мы видели его в последний раз, он только что начинал находить привлекательность в королевской власти.
Королевское звание все больше нравилось ему, и, наконец, вся жизнь его стала радостью.
Он перестал бояться, его опасения понемногу рассеялись, чувство неловкости прошло, он стал держать себя спокойно и непринужденно.
Как руду из шахты, добывал он все нужные сведения от мальчика для порки.
Когда ему хотелось играть или болтать, он вызывал к себе леди Элизабет и леди Джэн Грей, а затем отпускал их с таким видом, как будто для него это дело обычное.
Он уже не смущался тем, что принцессы целовали ему руку на прощанье.
Теперь ему нравилось, что его с такими церемониями укладывают спать на ночь; ему нравился сложный и торжественный обряд утреннего одевания.
Он с гордым удовольствием шествовал к обеденному столу в сопровождении блестящей свиты сановников и телохранителей; этой свитой он так гордился, что даже приказал удвоить ее, и теперь у него было сто телохранителей.
Он любил прислушиваться к звукам труб, разносившимся по длинным коридорам, и к далеким голосам, кричавшим:
«Дорогу королю!»
Он научился даже находить удовольствие в заседаниях совета в тронном зале и притворяться, будто он не только повторяет слова, которые шепчет ему лорд-протектор.