Перед ним на небольшом расстоянии полулежал очень грузный, очень толстый мужчина с широким мясистым лицом и недобрым взглядом.
Огромная голова его была совершенно седая; бакенбарды, окаймлявшие лицо, тоже были седые.
Платье на нем было из дорогой материи, но поношено и местами потерто.
Распухшие ноги — одна из них была забинтована — покоились на подушке.
В комнате царила тишина, и все, кроме Тома, почтительно склонили головы.
Этот калека с суровым лицом был грозный Генрих VIII.
Он заговорил, и лицо его неожиданно стало ласковым.
— Ну что, милорд Эдуард, мой принц?
С чего тебе вздумалось шутить надо мною такие печальные шутки, надо мной — твоим добрым отцом-королем, который так любит и ласкает тебя?
Бедный Том выслушал, насколько ему позволяли его удрученные чувства, начало этой речи, на когда слова «твоим добрым отцом-королем» коснулись его слуха, лицо у него побелело и он, как подстреленный, упал на колени, поднял кверху руки и воскликнул:
— Ты — король?
Ну, тогда мне и вправду конец!
Эти слова ошеломили короля, глаза его растерянно перебегали от одного лица к другому и, наконец, остановились на мальчике.
Тоном глубокого разочарования он проговорил:
— Увы, я думал, что слухи не соответствуют истине, но боюсь, что ошибся, — он тяжело вздохнул и ласково обратился к Тому: — Подойди к отцу, дитя мое. Ты нездоров?
Тому помогли подняться на ноги, и, весь дрожа, он робко подошел к его величеству, королю Англии.
Сжав его виски между ладонями, король любовно и пристально вглядывался в его испуганное лицо, как бы ища утешительных признаков возвращающегося рассудка, лотом притянул к груди кудрявую голову мальчика и нежно потрепал ее рукой.
— Неужели ты не узнаешь своего отца, дитя мое? — сказал он.
— Не разбивай моего старого сердца, скажи, что ты знаешь меня!
Ведь ты меня знаешь, не правда ли?
— Да. Ты мой грозный повелитель, король, да хранит тебя бог!
— Верно, верно… это хорошо… Успокойся же, не дрожи. Здесь никто не обидит тебя, здесь все тебя любят.
Теперь тебе лучше, дурной сон проходит, не правда ли? И ты опять узнаешь самого себя — ведь узнаешь?
Сейчас мне сообщили, что ты называл себя чужим именем. Но больше ты не будешь выдавать себя за кого-то другого, не правда ли?
— Прошу тебя, будь милостив, верь мне, мой августейший повелитель: я говорю чистую правду. Я нижайший из твоих подданных, я родился нищим, и только горестный, обманчивый случай привел меня сюда, хотя я не сделал ничего дурного.
Умирать мне не время, я молод. Одно твое слово может спасти меня.
О, скажи это слово, государь!
— Умирать?
Не говори об, этом, милый принц, успокойся. Да снидет мир в твой встревоженную душу… ты не умрешь.
Том с криком радости упал на колени:
— Да наградит тебя господь за твою доброту, мой король, и да продлит он твои годы на благо страны!
Том вскочил на ноги и с веселым лицом, обратился к одному из двух сопровождавших его лордов:
— Ты слышал?
Я не умру! Это сказал сам король!
Все склонили головы с угрюмой почтительностью, но никто не тронулся с места и не сказал ни слова.
Том помедлил, слегка смущенный, потом повернулся к королю и боязливо спросил:
— Теперь я могу уйти?
— Уйти?
Конечно, если ты желаешь.
Но почему бы тебе не побыть здесь еще немного?
Куда же ты хочешь идти?
Том потупил глаза и смиренно ответил:
— Возможно, что я ошибся; но я счел себя свободным и хотел вернуться в конуру, где родился и рос в нищете, где поныне обитают моя мать, мои сестры; эта конура — мой дом, тогда как вся эта пышность и роскошь, к коим я не привык… О, будь милостив, государь, разреши мне уйти!
Король задумался и некоторое время молчал. Лицо его выражало все возрастающую душевную боль и тревогу.
Но в голосе его, когда он заговорил, прозвучала надежда:
— Быть может, он помешался на одной этой мысли, и его разум остается по-прежнему ясным, когда обращается на другие предметы?
Пошли, господь, чтоб это было так!
Мы испытаем его!
Он задал Тому вопрос по-латыни, и Том с грехом пополам ответил ему латинскою фразою. Король был в восторге и не скрывал этого.
Лорды и врачи также выразили свое удовольствие.