Впервые — вы слышите, дарога, впервые — я поцеловал женщину.
Да, живую, я поцеловал ее живую, и она была так прекрасна и безжизненна, как мертвая.
Стоя близко к Эрику, перс осмелился схватить его за руку и встряхнуть ее.
— Скажите мне наконец, она мертва или жива?
— Почему вы трясете меня так? — произнес Эрик с усилием.
— Я говорю вам, что скоро умру… Да, я поцеловал ее живой.
— И она теперь мертва?
— Да, я поцеловал ее в лоб, и она не отодвинулась от меня.
Ах, какая она благородная девушка!
Что же касается смерти, я не думаю так, хотя это больше меня не интересует… Нет-нет, она не мертва!
И я не хочу слышать, что кто-то прикоснулся хоть к одному волосу на ее голове!
Она хорошая, благородная девушка, и она спасла вашу жизнь, дарога, в то время когда ваш шанс на спасение был близок к нулю.
Фактически никто не обращал на вас никакого внимания.
Почему вы оказались там с этим молодым человеком?
Вы должны были умереть только потому, что были с ним.
Она просила меня спасти ее молодого человека, но я сказал ей, что, поскольку она повернула скорпиона, я был теперь ее женихом, по ее же выбору, и что ей не надо двух женихов. И это было правдой.
Что же касается вас, то вы должны были умереть, потому что были с другим женихом, как я уже сказал.
Но, слушайте внимательно, дарога, в то время как вы оба, обезумев, вопили в воде, Кристина пришла ко мне и, глядя на меня своими большими, широко раскрытыми голубыми глазами, поклялась своим вечным спасением, что согласна быть моей живой женой!
До этого в глубине ее глаз я всегда видел ее своей мертвой женой; теперь я впервые увидел в ней живую жену; она действительно имела это в виду, поскольку поклялась своим вечным спасением.
Она не убьет себя.
Мы заключили сделку.
Через полминуты вся вода утекла обратно в озеро, и я был удивлен, увидев вас все еще живым, ведь я думал, что вы уже на том свете… Итак… Соглашение предусматривало, что я доставлю вас обоих наверх.
Освободив комнату Луи-Филиппа от вас обоих, я вернулся туда один.
— Что вы сделали с Раулем де Шаньи? — спросил перс.
— Видите ли.., я не хотел доставлять его наверх немедленно.
Он был заложником.
Я не мог держать его в доме у озера из-за Кристины, поэтому запер его в удобном месте, приковал должным образом в тюрьме коммунаров, которая находится в самом отдаленном и безлюдном месте Оперы, ниже пятого подвала. Туда никто не ходит, и заключенного там никто не может слышать.
Мой разум был свободен, и я пошел к Кристине. Она ждала меня.
Кажется, в этом месте своей истории Эрик встал, он выглядел настолько опечаленным, что перс, который сидел в кресле, вынужден был тоже встать, будто повинуясь тому же импульсу, что и Эрик, чувствуя, что невозможно продолжать сидеть в такой важный момент. Перс даже снял свою каракулевую шапку (как он сам сказал).
— Да, она ждала меня, — продолжал Эрик, от сильного волнения дрожа как лист, она ждала меня, стоя прямо, живая, как настоящая, живая невеста, ведь она поклялась своим вечным спасением… И когда я подошел к ней более робкий, чем маленький ребенок, она не отвернулась.
Нет, нет, она оставалась.., она ждала. И мне даже показалось, дарога, что она немного придвинула ко мне лоб — совсем немного, чуть-чуть, как живая невеста.
И.., и я.., поцеловал ее! Я поцеловал ее!
И она не умерла. И после того как я поцеловал ее в лоб, она продолжала стоять так, близко от меня, как будто это было совершенно естественно.
О дарога, это было так хорошо — поцеловать кого-то.
Вы не можете знать, что я чувствовал, но я.., я… Моя мать, моя бедная, несчастная мать никогда не позволяла мне целовать ее.
Она сбрасывала мою маску и убегала… И ни одна женщина.., когда-либо… О, я — я был так счастлив, так счастлив, что заплакал.
Я упал к ее ногам, все еще рыдая. Я целовал ее ноги.., ее маленькие ноги, рыдая.
Вы тоже плачете, дарога, и она плакала тоже. Ангел плакал!
Рассказывая, Эрик рыдал, и перс не мог сдерживать своих слез, видя, как стонет этот человек в маске, у которого вздрагивали плечи и руки были скрещены на груди, стонет то скорбно, то с нежностью, казалось, растворявшей его сердце.
— О дарога, я чувствовал, как ее слезы падали мне на лоб — мой лоб!
Они были теплыми, они были сладкими, они текли по моему лицу под маской. Ее слезы! Они смешивались с моими собственными слезами. Ах, ее слезы!
Послушайте, дарога, послушайте, что я сделал… Я снял маску, чтобы сохранить ее слезы, и она не убежала.
Она не умерла!
Она оставалась живой, плачущей надо мной, со мной.
Мы плакали вместе!
Господь на небесах, ты дал мне все счастье в мире!
И Эрик упал со стоном в кресло.
— О, я не умру еще, нет, не сейчас, — сказал он персу. — Но позвольте мне плакать.
И некоторое время спустя он продолжил: — Послушайте, дарога, послушайте это… Когда я был у ее ног, она сказала:
«Бедный, несчастный Эрик!» — и взяла мою руку.