К сожалению для нас обоих, Голос был уже там и сразу понял по моему лицу, что случилось что-то новое. Когда он спросил меня об этом, я не видела причины не сказать ему о вас и месте, которое вы все еще занимали в моем сердце. Когда я закончила, Голос, казалось, не отреагировал. Я позвала его — он не ответил. Я просила его — напрасно. Мне пришла в голову мысль, что он, возможно ушел навсегда. Я молила Бога, чтобы Голос ушел, Рауль… В тот вечер я вернулась домой в отчаянном состоянии. Я обняла мадам Валериус и сказала: «Голос ушел! Наверное, он не вернется никогда!» Она испугалась так же, как я, и попросила меня объяснить, что произошло. После моего рассказа она констатировала: «Конечно, Голос ревнив!» И это, Рауль, заставило меня понять, что я люблю вас… Кристина замолчала, склонив голову на грудь Рауля, и они сидели так несколько секунд, держась за руки. Поглощенные своими чувствами, молодые люди не видели, не чувствовали, что всего в нескольких шагах от них, поперек крыши, двигалась тень от двух больших черных крыльев, приближаясь так близко, что могла накрыть их.
— На следующий день, — продолжала Кристина с глубоким вздохом, — когда я пришла в свою артистическую, Голос был там.
О Рауль, он говорил со мной так печально. Он прямо сказал мне, что, если я отдам свое сердце кому-то на земле, он. Голос, вернется на небеса.
Он сказал это таким горестным тоном, что мне в душу вкралось подозрение: я начала понимать, что мой разум ввел меня в заблуждение.
Но я все еще верила этому видению. Голосу, который так тесно соединился с мыслью о моем отце.
Больше всего на свете я боялась, что не услышу era никогда. К тому же, думая о своих чувствах к вам, я стала понимать их возможную тщетность; я даже не знала, помнили ли вы еще меня.
Кроме того, ваше социальное положение делало наш брак невозможным. Я поклялась Голосу, что вы были для меня только братом и никогда не будете кем-либо еще и что мое сердце не откликнется на земную любовь.
Это было тогда, Рауль, когда я отворачивалась от вас, когда вы пытались привлечь мое внимание на сцене или в коридорах. Вот почему я делала вид, что не узнавала вас.
Тем временем мои уроки с Голосом приводили меня в божественный восторг. Никогда раньше я не была так одержима красотой звука. И однажды Голос сказал мне:
«Теперь идите, Кристина Доэ: вы можете дать человеческим существам немного небесной музыки!»
В тот вечер состоялось гала-представление. Почему Карлотта не пришла тогда в Оперу, не знаю. Как бы то ни было, я пела, пела в таком приподнятом настроении, какого не знала раньше. Я чувствовала в себе такую легкость, как будто мне дали крылья. Моя душа была словно в огне, и в какой-то момент я даже думала, что она покинула тело.
— О Кристина, мое сердце трепетало с каждой нотой, которую вы пропели в тот вечер! — воскликнул Рауль, и его глаза стали влажными при этом воспоминании.
— Я видел, как слезы текли по вашим бледным щекам, и плакал вместе с вами.
Как вы могли петь в таком состоянии?
— Я почувствовала слабость, — сказала Кристина, — и закрыла глаза… Когда я их открыла, вы были рядом со мной.
Но Голос был там же, Рауль!
Я испугалась за вас и потому засмеялась, когда вы напомнили мне о нашем детстве.
Но, к сожалению, никто не может ввести в заблуждение Голос.
Он узнал вас и стал страшно ревновать.
В течение следующих двух дней он устраивал мне ужасные сцены.
«Довольно, — сказала тогда я.
— Завтра я еду в Пер-рос на могилу моего отца и попрошу мсье Рауля де Шаньи поехать со мной». —
«Делайте, как хотите, — ответил Голос, — но я тоже буду в Перросе. И знайте, Кристина, что где бы вы ни были, я всегда буду там же. Если вы еще достойны меня, если не лгали мне, ровно в полночь я сыграю „Воскрешение Лазаря“ на скрипке вашего отца на его могиле».
И вот почему я написала то письмо, которое привело вас в Перрос, Рауль.
Как я могла позволить, чтобы меня полностью обманули?
Поняв, насколько личными были заботы Голоса, я стала подозревать какой-то обман. Но я уже была неспособна думать о себе: Голос полностью контролировал меня.
Ведь у него было все, чтобы легко обмануть невинную душу, подобную мне!
— Но вы же вскоре узнали правду! — воскликнул Рауль.
— Почему вы немедленно не ушли от этого отвратительного кошмара?
— Почему, Рауль?
Уйти от этого кошмара?
Вы не понимаете! Кошмар не начался для меня, пока я не узнала правду!
Тише! Тише! Я вам ничего не говорила… И теперь, когда мы покидаем небеса и возвращаемся на землю, пожалейте меня, Рауль, пожалейте.
Помните тот вечер, роковой вечер, когда Карлотта, вероятно, чувствовала, что ее превратили на сцене в отвратительную жабу, и начала квакать, будто провела всю свою жизнь в болоте, вечер, когда разбилась люстра и Опера погрузилась в темноту?
Тогда погибли и были ранены люди…
Моя первая мысль, когда произошла катастрофа, Рауль, была о вас обоих, о вас и о Голосе, потому что в то время вы оба были равными половинами моего сердца.
Я немедленно успокоилась относительно вас, поскольку увидела вас в ложе брата и знала, что вы вне опасности.
Что касается Голоса, то он сказал мне, что будет на представлении, и я испугалась за него; да, испугалась, как будто это был обычный человек, способный умереть.
Я подумала:
«Боже мой! Люстра могла раздавить Голос!»
Меня охватила паника. Я готова была бежать в зрительный зал и искать Голос среди убитых и раненых.
Но затем мне пришла в голову мысль, что, если с Голосом ничего не случилось, он должен уже быть в моей артистической комнате.
Я поспешила туда и умоляла Голос дать мне знать о своем присутствии.
Ответа не было, но вдруг я услышала протяжный, душераздирающий стон, который так хорошо знала.
Это был стон Лазаря, когда при звуке голоса Иисуса он открывает глаза и опять видит свет.
Я слышала жалобное пение скрипки моего отца. Я узнала его стиль, который когда-то зачаровывал вас в Перросе, Рауль, и пленил в ту ночь на кладбище.
Затем раздался радостный, победный крик жизни, исходивший от невидимой скрипки, и Голос наконец сделался слышимым, он пел:
«Приди и верь в меня!
Те, кто верит в меня, будут опять жить.
Иди!