— Ну и что же вы видели?
— Я никого не видел.
Понимаете? Никого!
— Но я ничего не могу поделать с этим, не правда ли?
— Конечно нет, — ответил режиссер, бешено ероша свои буйные волосы.
— Но если кто-то в тот момент был у трубы органа, он, вероятно, сможет рассказать нам, каким образом вся сцена сразу погрузилась в темноту.
Но мы нигде не можем найти Моклера, понимаете?
Моклер был шефом группы осветителей, который менял день и ночь на сцене Оперы.
— Не можете нигде найти Моклера? — повторил потрясенный Мерсье.
— А его помощники?
— Ни Моклера, ни его помощников!
Никого из группы осветителей, я вам говорю, — закричал режиссер.
— Вы же понимаете: эта девушка не могла исчезнуть сама по себе!
Все было кем-то спланировано, организовано, и мы должны узнать, кем.
А администраторов нет… Я приказал, чтобы никто не ходил вниз, к контрольным щитам освещения, и поставил пожарного у трубы органа.
Разве я сделал что-то неправильно?
— Нет-нет, вы совершенно правы.
А теперь давайте подождем комиссара.
Режиссер ушел, недовольно пожимая плечами и что-то бормоча относительно «молокососов», которые спокойно слоняются по коридорам в то время как вся Опера «перевернута вверх дном».
Габриэля и Мерсье вряд ли можно было обвинить в спокойствии.
Но они получили приказ, который парализовал их: директоров нельзя было беспокоить ни под каким предлогом.
Реми пытался нарушить этот приказ, но безуспешно.
И сейчас он вернулся после очередной попытки. На его лице было написано замешательство.
— Ну, вы говорили с ними? — спросил Мерсье.
— Мушармен в конце концов открыл дверь, — ответил Реми.
— Когда он увидел меня, его глаза чуть не вылезли из орбит.
Я думал, он меня ударит.
Я не смог промолвить ни слова, и знаете, что он заорал:
«У вас есть английская булавка?» —
«Нет», — ответил я.
«Тогда оставьте меня в покое!» — опять закричал он.
Я пытался ему объяснить, что случилось на сцене, но он только повторял:
«Английскую булавку!
Достаньте мне английскую булавку, сейчас же!»
Рассыльный, который услышал это, — он смеялся во всю мощь своих легких, — прибежал с английской булавкой, и, получив ее, Мушармен захлопнул дверь перед моим носом. Вот и все!
— Почему вы не сказали ему о Кристине Доэ…
— Хотел бы я видеть, как вы бы это сделали!
У него шла пена изо рта.
Он ни о чем не думал, кроме как о булавке.
Было такое впечатление, что если бы ему не дали ее сразу, он умер бы от апоплексического удара.
Все это противоестественно. Наши директора сошли с ума.
— И Реми, недовольный, добавил: — Так продолжаться дальше не может!
Я не привык, чтобы со мной обращались подобным образом.
Вдруг Габриэль прошептал:
— Это еще один трюк призрака Оперы!
Реми пренебрежительно засмеялся. Мерсье вздохнул и, казалось, хотел что-то сказать, но, увидев, что Габриэль подает ему знаки, чтобы он молчал, промолчал.
Он чувствовал, что вся ответственность ложится на него, пока Ришар и Мушармен все еще не появились. В конце концов Мерсье не смог больше сдерживать себя.
— Я сам пойду за ними, — решил он.
Габриэль, ставший вдруг серьезным, остановил его:
— Подумайте, что вы делаете, Мерсье!