Какое ты имеешь право задирать нос передо мной?
Ты передо мной хвастаешься, чем ты стала! Передо мной! А кто, как не я, тебе в этом помог?
А мне кто помогал?
Стыдно тебе! Ты дурная дочь, ханжа и гордячка!
Виви (садится, пожимая плечами, но без прежней уверенности; ее слова, которые за минуту до этого казались ей самой такими благоразумными и убедительными, звучат сухо и лицемерно по сравнению с той силой, которая слышится в тоне миссис Уоррен).
Не думайте, ради бога, что я ставлю себя выше вас.
Вы нападали на меня, пользуясь материнским авторитетом; я защищалась, пользуясь превосходством порядочной женщины.
Скажу прямо, я не намерена терпеть ваши выходки; но если вы прекратите их, вам не придется терпеть мои.
У вас могут быть свои убеждения, свой образ жизни – это ваше право; я вам мешать не буду.
Миссис Уоррен.
Мои убеждения, мой образ жизни!
Вы послушайте ее только!
Что же, по-твоему, я воспитывалась так же, как ты, могла привередничать и выбирать себе образ жизни?
По-твоему, я потому на это пошла, что мне нравилась такая жизнь, или я думала, что так и следует, и не захотела бы поступить в колледж и стать образованной, если б у меня была возможность!
Виви.
Какой-нибудь выбор есть у каждого.
Не всякая девушка может стать королевой Англии или начальницей Ньюнхэмского колледжа, но даже самая бедная может стать либо тряпичницей, либо цветочницей, смотря по вкусу.
Люди всегда сваливают вину на силу обстоятельств.
Я не верю в силу обстоятельств.
В этом мире добивается успеха только тот, кто ищет нужных ему условий и, если не находит, создает их сам.
Миссис Уоррен.
На словах все легко, очень легко, а вот не хочешь ли, я тебе расскажу, какие были у меня условия?
Виви.
Да, расскажите.
Может быть, вы сядете?
Миссис Уоррен.
Сяду, сяду, не беспокойся. (С ожесточенной энергией выдвигает стул вперед и садится.)
Виви смотрит на нее с невольным уважением.
Знаешь, кто была твоя бабушка?
Виви.
Нет.
Миссис Уоррен.
Да, не знаешь!
Так я тебе скажу.
Она называла себя вдовой, торговала жареной рыбой в лавчонке близ Монетного двора и жила на это с четырьмя дочерьми.
Две из них были родные сестры – это мы с Лиз; и обе мы были красивые и статные.
Должно быть, наш отец был человек сытый и гладкий. Мать врала, будто бы он был из благородных, – ну, не знаю.
А другие две – наши сводные сестры – были щуплые, некрасивые, сущие заморыши, зато честные и работящие. Мы с Лиз забили бы их до смерти, если б не мать, – та нас тоже била смертным боем, чтобы мы их не трогали.
Ведь они были честные.
Ну и чего же они добились своей честностью?
Я тебе скажу.
Одна работала на фабрике свинцовых белил по двенадцать часов в день, за девять шиллингов в неделю, пока не умерла от свинцового отравления.
Она думала, что у нее только руки отнимутся, да вот умерла.
Другую нам всегда ставили в пример, потому что она вышла замуж за рабочего с продовольственного склада и содержала его комнату и трех ребят в чистоте и опрятности на восемнадцать шиллингов в неделю… пока муж не запил.
Стоило ради этого быть честной, как ты думаешь?
Виви (с сосредоточенным вниманием). Вы с сестрой так думали тогда?
Миссис Уоррен.
Лиз думала по-своему, у нее характер сильней.
Мы с ней учились в церковной школе – а все для того, чтобы быть похожими на леди и хвастаться перед другими девчонками, которые нигде не учились и ничего не знали. Потом в один прекрасный вечер Лиз ушла из дому, да так и не вернулась.
Учительница думала, что и я скоро пущусь по той же дорожке; недаром священник все твердил мне, что Лиззи плохо кончит – бросится с Ватерлооского моста.