С-с-сколько? – Он посмотрел на Хардинга – тот улыбался ему.
– Ну… Знаешь… Пожалуй, ей десятку и десятку…
– Двадцать!
Автобус оттуда столько не стоит.
Макмерфи посмотрел на него из-под шапки, лениво улыбнулся, а потом потер горло и высунул сухой язык.
– Ой-е-ей, страшная жажда.
А через неделю, да к воскресенью, еще страшнее станет.
Билли, браток, ты же не будешь ее ругать, если она привезет мне глоточек?
И посмотрел на Билли так простодушно, что Билли против воли рассмеялся, мотнул головой и ушел в угол взволнованно обсуждать планы на будущее воскресенье – с человеком, которого, наверно, считал котом.
Я все равно держался прежнего мнения, что Макмерфи – гигант, спустившийся с неба, чтобы спасти нас от комбината, который затягивает всю землю медным проводом и стеклом, что не будет он беспокоиться из-за такой ерунды, как деньги, слишком он большой для этого, но потом и я стал наполовину думать, как остальные.
А случилось вот что. Перед собранием группы он помогал таскать столы в ванную и увидел, что я стою возле пульта.
– Ей-богу, вождь, – сказал он, – сдается, после рыбалки ты подрос еще на четверть метра.
Нет, ты только посмотри на свою ногу – большая, как железнодорожная платформа!
Я посмотрел вниз – такой большой ноги у себя я еще не видел, как будто от одних только слов Макмерфи она выросла вдвое.
– А рука!
Вот это я понимаю – рука индейца и бывшего футболиста.
Знаешь, что я думаю?
Я думаю, пора тебе маленько потрогать этот пульт, проверить, как идут дела.
Я покачал головой и ответил «нет», а он сказал, что мы заключили сделку и я обязан попробовать проверить, как действует его система роста.
Делать было нечего, и я пошел к пульту – просто показать ему, что не смогу.
Я нагнулся и взял его за рычаги.
– Ай да молодец!
Теперь только выпрямись.
Подбери под себя ножки… Так, так.
Теперь не спеша… Выпрямляйся.
Ого-го!
Теперь опускай его на палубу.
Я думал, он будет разочарован, но, когда отпустил рычаги, и посмотрел на него, он улыбался во весь рот и показывал вниз: пульт отошел от гнезда в фундаменте сантиметров на десять.
– Поставь его на место, чтобы никто не узнал.
Пока что им знать не надо.
Потом после собрания, болтаясь возле картежников, он завел разговор о силе, о твердости духа и пульте в ванной.
Я думал, он хочет им рассказать, как помог мне вырасти до прежнего размера, – тогда они убедятся, что он не все делает ради денег.
Но про меня он молчал.
И рассуждал до тех пор, пока Хардинг не спросил, хочет ли он еще разок примериться к пульту; он сказал – нет, но если он не может поднять, это не значит, что никто не может.
Сканлон сказал, что кран, наверно, может, а человек ни за что не поднимет, а Макмерфи кивнул и сказал: может быть, может быть, но в таких делах угадать трудно.
Я наблюдал, как он заманивает их, подводит к тому, чтобы они сами сказали: нет, черт возьми, никакому человеку это не под силу – и сами предложили бы спор.
Я смотрел, с какой неохотой он идет на спор.
Он давал им повышать ставки, затягивал их все глубже и глубже, пока не добился пяти к одному от каждого на верном деле, а некоторые ставили по двадцать долларов.
И даже не обмолвился, что я при нем поднял пульт.
Всю ночь я надеялся, что он не станет доводить дело до конца.
А на другой день во время собрания, когда сестра объявила, что рыболовы будут принимать специальный душ – подозревают, что у них насекомые, – я надеялся, что она ему как-нибудь помешает, сразу погонит нас в душ или еще что-нибудь – что угодно, лишь бы мне не поднимать пульт.
Но сразу после собрания, пока санитары не успели запереть ванную, он повел нас туда, заставил меня взяться за рычаги и поднять пульт.
Я не хотел, но ничего не мог сделать.
Получалось, что я помог ему выманить у них деньги.
Они держались с ним дружелюбно, когда платили проигрыш, но я понимал, что они чувствуют – они как бы потеряли опору.
Я поставил пульт на место и сразу выбежал, даже не взглянув на Макмерфи. Убежал в уборную, мне хотелось побыть одному.
Я увидел себя в зеркале.
Он сделал, что обещал: руки у меня опять стали большие, большие, как в школе, как у нас в поселке, а грудь и плечи – широкие и твердые, и пока я смотрел на себя, вошел он.
Протянул пять долларов.
– Вот тебе, вождь, на жвачку.