Санитары ввели нас, а навстречу – длинный костлявый старик, подвешен на проволоке, привинченной между лопаток.
Оглядел нас желтыми чешуйчатыми глазами и покачал головой.
– Я умываю руки от этих делов, – сказал он одному из цветных санитаров, и проволока утащила его по коридору.
Мы пошли за ним в дневную комнату; Макмерфи остановился в дверях, расставил ноги и откинул голову, чтобы все оглядеть; он хотел засунуть большие пальцы в карманы, но наручники не пускали.
– Та еще картина, – шепнул он сквозь зубы.
Я кивнул.
Все это я уже видел.
Двое шагавших по комнате остановились и поглядели на нас, а костлявый старик опять подъехал, умывая руки от этих делов.
Сперва на нас почти не обратили внимания.
Мы остались у двери, а санитары ушли на сестринский пост.
Глаз у Макмерфи заплыл, как будто он все время подмигивал, и я видел, что улыбаться ему больно.
Он поднял связанные руки, поглядел на шумную мельтешню и глубоко вздохнул.
– Фамилия Макмерфи, ребята, – сказал он с ковбойской растяжкой, – и желаю знать, кто у вас покерный дятел в этом заведении.
Пинг-понговые часы часто затикали и затихли на полу.
– Стреноженный, я не так хорошо банкую в очко, но в покер, точно говорю, я маг и волшебник.
Он зевнул, вздернул плечо, потом нагнулся, прокашлялся и выплюнул что-то в мусорную корзину метра за два от него; в корзине брякнуло, а он снова выпрямился и, улыбнувшись, лизнул кровавую дырку на месте зуба.
– Внизу не поладили.
Мы с вождем имели крупный разговор с двумя мартышками.
К этому времени грохот штамповки прекратился, и все смотрели на нас. Макмерфи притягивал к себе взгляды, как ярмарочный зазывала.
Рядом с ним я тоже был обязан выглядеть солидно, люди смотрели на меня, и мне пришлось выпрямиться во весь рост.
Заболела спина – ушибся в душе, когда падал с санитаром, – но я не подал виду.
Один, с голодным взглядом, черноволосый и лохматый, подошел ко мне, протягивая руку, как будто просил подать.
Я попробовал не замечать его, но куда бы ни повернулся, он забегал спереди, как маленький мальчик, и протягивал мне ладонь чашечкой.
Макмерфи рассказывал о драке, а спина у меня болела все сильнее и сильнее: столько лет просидел, скрючившись, в своем кресле в углу, что не мог теперь надолго выпрямить спину.
Я обрадовался, когда пришла маленькая сестра, японка, и увела нас на свой пост, там можно было сесть и передохнуть.
Она спросила, успокоились ли мы, можно ли снять наручники, и Макмерфи кивнул.
Он мешком ополз в кресле, понурил голову, свесил руки между колен, вид у него был измученный, и только тут я понял, что ему так же трудно было стоять выпрямившись, как и мне.
Сестра – ростом с короткий конец пустяка, соструганного на нет, как сказал о ней потом Макмерфи, – сняла с нас наручники и дала Макмерфи сигарету, а мне резинку.
Она, оказывается, помнила, что я жую резинку.
А я ее совсем не помнил. Макмерфи курил, а она окунала маленькую руку с розовенькими, как именинные свечи, пальцами в банку с мазью и смазывала ему ссадины, дергалась каждый раз, когда он дергался, и говорила ему «извините».
Потом взяла его руку обеими руками, повернула и смазала разбитые суставы.
– С кем это вы? – Спросила она, глядя на кулак. – С Вашингтоном или с Уорреном?
Макмерфи поднял на нее глаза.
– С Вашингтоном, – сказал он и ухмыльнулся. – Уорреном занимался вождь.
Она отпустила его руку и повернулась ко мне.
Я мог разглядеть хрупкие косточки в ее лице.
– Вы что-нибудь ушибли?
Я помотал головой.
– А что с Уорреном и Уильямсом?
Макмерфи сказал ей, что в следующий раз она их может встретить в гипсовых украшениях.
Она кивнула и потупилась.
– Не совсем похоже на ее отделение, – сказала она. – Похоже, но не совсем.
Военные сестры пытаются устроить военный госпиталь.
Они сами немного больные.
Я иногда думаю, что всех незамужних сестер в тридцать пять лет надо увольнять.
– По крайней мере всех военных незамужних сестер, – добавил Макмерфи.
И спросил, долго ли мы сможем пользоваться ее гостеприимством.
– Боюсь, что не очень долго.
– Боишься, что не очень долго? – Переспросил Макмерфи.
– Да.