Она рассказывает о том, как вчера вечером на экстренном собрании наши пациенты согласились с персоналом, что ему, вероятно, должна принести пользу шоковая терапия – если он не осознает своих ошибок.
Ему надо всего-навсего признать, что он не прав, продемонстрировать готовность к разумным контактам, и лечение на этот раз отменят.
Лица вокруг смотрят и ждут.
Сестра говорит, что слово за ним.
– Да ну?
Мне надо подписать бумагу?
– Нет, но если это вам кажется необхо…
– Так раз уж вы этим занялись, может, заодно и еще кое-что вписать: ну, например, я вступил в заговор, чтобы скинуть правительство, или считаю, что слаще жизни, чем у нас в отделении, сам черт не найдет отсюда до Гавайев… Ну и всякую такую дребедень?
– По-моему, в этом нет…
– Я подпишу, и за это вы мне принесете одеяло и пачку сигарет от красного креста.
У-у-у, дамочка, китайцы в том лагере могли бы у вас поучиться.
– Рэндл, мы пытаемся вам помочь.
Но он уже на ногах, скребет живот, проходит мимо нее и отпрянувших санитаров к карточным столам.
Так-так-так, ну, где тут у вас покерный стол, ребята?
Старшая сестра смотрит ему в спину, потом уходит на пост звонить.
Два цветных санитара и белый санитар с курчавыми светлыми волосами ведут нас в главный корпус. По дороге Макмерфи болтает с белым санитаром как ни в чем не бывало.
На траве толстый иней, а два цветных санитара пыхтят паром, как паровозы.
Солнце расклинило облака, зажигает иней, вся земля в искрах.
Воробьи, нахохлившись, скребут среди искр, ищут зерна.
Срезаем по хрусткой траве, мимо сусличьих нор, где я видел собаку.
Холодные искры.
Иней уходит в норы, в темноту.
Я чувствую этот иней у себя в животе.
Подходим к той двери, за ней шум, как в разбуженном улье.
Перед нами двое, шатаются от красных облаток. Один голосит, как младенец:
– Это мой крест, спасибо, господи, больше ничего у меня нет, спасибо, господи…
Другой дожидающийся говорит:
– Мяч крепко, мяч крепко.
Это спасатель из бассейна.
И тихонько плачет.
Я не буду кричать и плакать.
При Макмерфи – ни за что.
Техник просит нас снять туфли, а Макмерфи спрашивает, распорят ли нам штаны и побреют ли головы.
Техник говорит: хорошего понемножку.
Железная дверь глядит глазами-заклепками.
Дверь открывается, всасывает первого.
Спасатель упирается.
Луч, как неоновый дым, вылетает из черной панели в комнате, захватывает его лоб с ямами от шипов и втаскивает, как собаку на поводке.
До того, как закрылась дверь, луч поворачивает его три раза, лицо его – болтушка из страха.
– Блок раз, – кряхтит он, – блок два!
Блок три!
Слышу, поднимают ему лоб, как крышку люка, скрежет и рычание заклинившихся шестерен.
Дым распахивает дверь, выкатывается каталка с первым, он граблит меня глазами.
Его лицо.
Каталка въезжает обратно и вывозит спасателя.
Слышу, дирижеры болельщиков выкрикивают его имя.
Техник говорит:
– Следующая группа.
Пол холодный, заиндевелый, хрустит.
Наверху воет свет в длинной белой ледяной трубке.