В сущности, так просто.
И мы уже имели положительные результаты, когда удавалось снять агрессивные тенденции у некоторых враждебно настроенных больных…
– Враждебно?
Мадам, да я дружелюбный, как щенок.
Две недели, считайте, не выбивал бубну из санитара.
Так что резать меня причин нету, верно?
Она выставила улыбку, показывая, как она ему сочувствует.
– Рэндл, резать ничего не пред…
– И вдобавок, – продолжал он, – ну, отхватите вы их, а что толку? У меня еще пара в тумбочке.
– Еще… Пара?
– Одно большое, док, как бейсбольный мяч.
– Мистер Макмерфи! – Она поняла, что над ней глумятся, и улыбка ее лопнула, как стекло.
– Да и второе ничего себе, можно сказать, нормального размера.
Он не унимался до самого отбоя.
Настроение в палате было праздничное, как на большой ярмарке, все перешептывались о том, что если девушка привезет спиртное, мы устроим гулянку.
Каждый хотел переглянуться с Билли и, когда это удавалось, подмигивал ему и улыбался.
А когда мы выстроились за лекарством, подошел Макмерфи и попросил у маленькой сестры с распятием и родимым пятном штуки две витамина.
Она поглядела на него удивленно, сказала, что не видит причин для отказа и дала ему несколько пилюль величиной с воробьиное яйцо.
Он положил их в карман.
– Вы не собираетесь их принимать? – Спросила она.
– Я?
Нет, мне витамины ни к чему.
Я взял их для Билли.
В последнее время он что-то осунулся – видно, кровь подкисла.
– Тогда… Почему же вы их не отдаете?
– Отдам, детка, отдам, но я решил подождать до ночи, когда они больше всего понадобятся. Он взял Билли за порозовевшую шею и пошел к спальне, по дороге подмигнув Хардингу, а меня ткнув в бок большим пальцем; сестра смотрела ему вслед выпученными глазами и лила воду себе на ногу.
А про Билли вот что надо сказать: хотя на лице у него были морщины, а в волосах седина, выглядел он мальчишкой – ушастым, конопатым, с заячьими зубами, мальчишкой из тех, которые носятся босиком по календарям, волоча по пыли кукан с рыбешками. На самом-то деле он был совсем не такой.
Когда он стоял рядом с другими мужчинами, ты всегда удивлялся, что ростом он не меньше любого, и не был он ни лопоухим, ни конопатым, если приглядеться, и зубы у него не торчали, и лет ему было на самом деле за тридцать.
Я только раз слышал от него, сколько ему лет, – по правде сказать, подслушал, когда он разговаривал с матерью в вестибюле.
Плотная, упитанная дама, она работала там регистраторшей и за несколько месяцев успевала сменить цвет волос с седого на голубой, потом на черный и снова на белый; по слухам, соседка старшей сестры и близкая подруга.
Каждый раз, когда нас выводили на воздух, Билли был обязан остановиться перед ее столом и наклонить к ней покрасневшую щеку, чтобы его чмокнули.
Мы стеснялись этого не меньше, чем сам Билли, и его никто не дразнил, даже Макмерфи.
Однажды днем, давно, не помню когда, нас повели на улицу, но по дороге мы задержались, сели кто в вестибюле на больших, обитых пластиком диванах, кто на дворе под двухчасовым солнцем, и один санитар стал звонить букмекеру, а мать Билли, воспользовавшись случаем, вышла из-за стола, взяла своего мальчика за руку и уселась с ним на траве неподалеку от меня.
Она сидела выпрямившись, туго обтянутая на сгибе, вытянув перед собой короткие круглые ноги в чулках, цветом похожих на колбасные шкурки, а Билли лег рядом, положил ей голову на колени, и она стала щекотать ему ухо одуванчиком.
Билли говорил о том, что надо подыскать жену и поступить куда-нибудь в колледж.
Мать щекотала его и смеялась над этими глупостями.
«Милый, у тебя еще сколько угодно времени.
У тебя вся жизнь впереди.» –
«Мама, мне т-т-тридцать один год!»
Она засмеялась и повертела у него в ухе травинкой.
«Милый, похожа я на мать взрослого мужчины?»
Она сморщила нос, раскрыла губы, чмокнула, и я про себя согласился, что она вообще не похожа на мать.
Мне все равно не верилось, что ему тридцать один год, пока я не подобрался как-то раз к нему поближе и не поглядел год рождения у него на браслете.
В двенадцать часов ночи, когда Гивер, еще один санитар и сестра ушли, а на дежурство заступил цветной старик мистер Теркл, Макмерфи и Билли уже поднялись – принимать витамины, решил я.
Я вылез из постели, надел халат и пошел в дневную комнату, где они разговаривали с мистером Терклом.
Хардинг, Сканлон, Сефелт и кое-кто еще тоже вышли. Макмерфи объяснял мистеру Терклу, как вести себя, когда появится девушка, вернее, напоминал – похоже было, что все это они уже обсудили заранее, недели две назад. Макмерфи сказал, что впустить ее надо в окно, а не вести через вестибюль, там можно налететь на ночного дежурного.
А потом отопрем изолятор.
Ага, чем не шалаш для милых?
Очень изолированный. («Б-брось, м-Макмерфи», – пытался сказать Билли.) И не зажигать свет.
Чтобы дежурный не заглянул.