Нас всех до единого расстреляют на рассвете.
По сто кубиков каждому.
Мисс Гнусен поставит нас к стенке и мы заглянем в черное дуло ружья, заряженного торазинами!
Милтаунами!
Либриумами!
Стелазинами!
Взмахнет саблей и – бабах!
Транквилизирует нас до полного небытия.
Он привалился к стене и сполз на пол, и таблетки запрыгали из его рук во все стороны, как красные, зеленые и желтые блохи.
– Аминь, – сказал он и закрыл глаза.
Девушка, сидя на полу, разгладила юбку на длинных рабочих ногах, посмотрела на Сефелта, который все еще скалился и подергивался рядом с ней под лучами фонариков, и сказала:
– Ничего даже наполовину похожего со мной в жизни не было.
Речь Хардинга если и не отрезвила людей, заставила их осознать серьезность того, что мы творим.
Ночь пошла на убыль, и пора было вспомнить о том, что утром придут сестры и санитары.
Билли Биббит и его девушка напомнили нам, что уже пятый час и, если мы не против, они попросили бы мистера Теркла отпереть изолятор.
Они удалились под аркой лучей, а мы пошли в дневную комнату подумать, не придет ли в голову какая мысль насчет уборки.
Теркл, отперев изолятор, вернулся оттуда почти без памяти, и мы заткнули его на инвалидном кресле в дневную комнату.
Шагая за ними, я вдруг с удивлением подумал, что пьян, по-настоящему пьян, блаженствую, улыбаюсь и спотыкаюсь впервые после армии. Пьян вместе с шестью-семью другими ребятами и двумя девушками – и где! У старшей сестры в отделении!
Пьян, и бегаю, и смеюсь, и озорничаю с девушками в самой неприступной твердыне комбината!
Я вспомнил сегодняшнюю ночь, вспомнил, что мы творили, – все казалось чуть ли не выдумкой.
Я должен был повторять себе, что это на самом деле произошло, и произошло по нашей воле.
Нам пришлось только отпереть окно и впустить это, как впускаешь свежий воздух.
Может быть, комбинат не такой уж всесильный?
Теперь мы знаем, на что способны, – и кто нам помешает повторить?
Или сделать что-нибудь другое, если захотим.
Мысль была до того приятная, что я завопил, набросился сзади на Макмерфи и девушку Сэнди, подхватил их, каждого одной рукой, и побежал с ними в дневную комнату, а они кричали и брыкались, как дети.
Вот до чего мне было хорошо.
Снова появился полковник Маттерсон, ясноглазый и переполненный премудростями, и Сканлон откатил его обратно к кровати.
Сефелт, Мартини и Фредриксон сказали, что, пожалуй, тоже лягут. Макмерфи с Хардингом, девушка, я и мистер Теркл остались, чтобы прикончить микстуру от кашля и подумать насчет уборки в отделении.
Похоже было, что кавардак беспокоит только нас с Хардингом; Макмерфи и Сэнди сидели рядышком, прихлебывали микстуру и распускали руки в потемках, а мистер Теркл то и дело засыпал.
Хардинг изо всех сил старался заинтересовать их своей задачей.
– Вы не сознаете кътичности съжившегося положения, – сказал он.
– Ерунда, – сказал Макмерфи.
Хардинг хлопнул по столу. – Макмерфи, Теркл, вы не сознаете, что сегодня произошло.
В отделении для душевнобольных.
В отделении мисс Гнусен!
Пъследствия будут… Касатрофическими!
Макмерфи куснул девушку за мочку.
Теркл кивнул, открыл один глаз и сказал:
– Это точно.
Завтра она заступает.
– У меня, однако, есть план, – сказал Хардинг.
Он встал на ноги.
Он сказал, что Макмерфи в его состоянии, очевидно, не способен совладать с ситуацией и кто-то должен взять руководство на себя.
С каждым словом он как будто все больше выпрямлялся и трезвел.
Он говорил серьезно и настойчиво, и руки обрисовывали то, что он говорил.
Я был рад, что он взял на себя руководство.
План у него был – связать Теркла и изобразить дело так, будто бы Макмерфи подкрался к нему сзади, связал его, ну, хотя бы разорванными простынями, отобрал ключи, с ключами проник в аптеку, разбросал лекарства, переворошил все папки назло сестре – в это она поверит, – а потом отпер сетку на окне и сбежал.
Макмерфи сказал, что это похоже на телевизионный фильм и такая глупость не может не удасться, и похвалил Хардинга за то, что у него ясная голова.
Хардинг объяснил достоинства плана: сестра не будет преследовать остальных, Теркла не выгонят с работы, а Макмерфи выйдет на свободу.