Девушки могут отвезти Макмерфи в Канаду или в Тихуану, а захочет – так и в Неваду, и он будет в полной безопасности; за больничными дезертирами полиция гоняется без особого азарта: девять из десяти через несколько дней возвращаются сами, пьяные, без денег, на дармовую еду и бесплатную койку.
Мы поговорили об этом и прикончили микстуру от кашля.
Договорились до тишины.
Хардинг сел на место.
Макмерфи отпустил девушку, посмотрел на меня, потом на Хардинга, и на лице у него снова появилось непонятное усталое выражение.
Он спросил: а что же мы, почему бы нам не одеться и не удрать вместе с ним?
– Я еще не вполне готов, – сказал ему Хардинг.
– А с чего ты взял, что я готов?
Хардинг посмотрел на него молча, потом улыбнулся и сказал:
– Нет, ты не понял.
Через несколько недель я буду готов.
Но хочу выйти самостоятельно, через парадную дверь со всеми онерами и формальностями… Чтобы жена сидела в машине и в назначенный час забрала меня.
Чтобы всем стало ясно, что я могу выйти таким образом.
Макмерфи кивнул.
– А ты, вождь?
– А я что, я здоров.
Только еще не знаю, куда мне хочется.
А потом, если ты уйдешь, кто-то должен остаться на несколько недель, проследить, чтобы все не пошло по-прежнему.
– А Билли, Сефелт, Фредриксон, остальные?
– За них не могу говорить, – ответил Хардинг. – У них пока свои сложности, как и у всех нас.
Во многих отношениях они еще больные люди.
Но в том-то и штука: больные люди.
Уже не кролики, мак.
И, может быть, когда-нибудь станут здоровыми людьми.
Не знаю.
Макмерфи, задумавшись, глядел на свои руки.
Потом поднял глаза на Хардинга.
– Хардинг, в чем дело?
Что происходит?
– Ты об этом обо всем?
Макмерфи кивнул.
Хардинг покачал головой:
– Вряд ли я сумею тебе ответить.
Нет, я мог бы назвать тебе причины с изысканными фрейдистскими словечками, и все это было бы верно до известной степени.
Но ты хочешь знать причины причин, а я их назвать не могу.
По крайней мере в отношении других.
А себя?
Вина.
Стыд.
Страх.
Самоуничижение.
В раннем возрасте я обнаружил, что… Как бы это выразиться помягче?
Видимо, более общим, более хорошим словом.
Я предавался определенному занятию, которое в нашем обществе считается постыдным.
И я заболел.
Не от занятия, надо думать, а от ощущения, что на меня направлен громадный, страшный указующий перст общества – и хор в миллион глоток выкрикивает:
«Срам!
Срам!
Срам!»
Так общество обходится со всеми непохожими.