– И я непохожий, – сказал Макмерфи. – Почему же со мной такого не случилось?
Сколько помню себя, люди привязывались ко мне то с одним, то с другим, но я не от этого… Я от этого не спятил.
– Да, ты прав.
Спятил ты не от этого.
Я не выдавал свою причину за единственную причину.
Правда, раньше, несколько лет назад, в мои тонкошеие года, я думал, что порка, которой тебя подвергает общество, – это единственное, что гонит по дороге к сумасшествию, но ты заставил меня пересмотреть мою теорию.
Человека, сильного человека вроде тебя, мой друг, может погнать по этой дороге и кое-что другое.
– Да ну?
Учти, я не согласен, что я на этой дороге, но что же это за «другое»?
– Это мы. – Рука его описала в воздухе мягкий белый круг, и он повторил: – мы.
Макмерфи без особой убежденности сказал:
– Ерунда, – и улыбнулся. А потом встал, подняв за собой девушку.
Прищурясь, поглядел на тусклый циферблат часов. – Скоро пять.
Мне надо покемарить перед отвалом.
Дневная смена придет только через два часа; не будем пока трогать Билли с кэнди.
Я оторвусь часов в шесть.
Сэнди, детка, может быть, часок в спальне нас протрезвит.
Что скажешь?
Путь у нас завтра неблизкий – в Канаду ли, в Мексику или еще куда.
Теркл и мы с Хардингом тоже встали.
Все еще порядком шатались, были порядком пьяны, но опьянение подернулось мягкой печалью.
Теркл сказал, что через час вытурит Макмерфи и девушку из койки.
– И меня разбуди, – сказал Хардинг. – Когда ты поедешь, я хочу стоять у окна и спрашивать:
«Кто это скачет от нас во всю прыть?»
– Иди ты к черту.
Ложитесь-ка вы оба спать, глаза бы мои вас не видели.
Ты меня понял?
Хардинг улыбнулся и кивнул, но ничего не ответил. Макмерфи протянул руку, и Хардинг пожал ее. Макмерфи отклонился назад, как ковбой, вывалившийся из салуна, и подмигнул.
– Большой мак линяет, и ты, браток, опять можешь быть главным психом.
Он повернулся ко мне и нахмурил брови.
– А кем тебе быть, вождь, не знаю.
Придется тебе самому решать.
Может, устроишься на телевидение, играть бандитов.
Главное, не суетись.
Я пожал ему руку, и мы пошли в спальню. Макмерфи велел Терклу нарвать простыней и подумать, какими узлами он хочет, чтобы его связали.
Теркл сказал, что подумает.
Когда я лег в постель, в спальне уже светало; Макмерфи с девушкой тоже залезли в постель.
Я ощущал тепло во всем теле, но тело было как чужое.
Я услышал, как мистер Теркл открыл дверь бельевой в коридоре и с громким, долгим вздохом-отрыжкой затворил ее за собой.
Глаза мои привыкли к сумраку, и я увидел, что Макмерфи и девушка уткнулись друг другу в плечо, умостились как два усталых ребенка, а не как взрослые люди, которые легли в постель для любви.
Так и застали их в половине седьмого санитары, когда пришли зажигать в спальне свет.
Я много думал о том, что произошло после, и, наверно, это должно было произойти так или иначе, раньше или позже – даже если бы мистер Теркл поднял и выпустил Макмерфи и девушек, как мы задумали.
Старшая сестра все равно бы дозналась о том, что было, догадалась бы, например, по лицу Билли, и сделала бы то, что сделала, и при Макмерфи и без него.
И Билли сделал бы то, что сделал, а Макмерфи узнал бы об этом и вернулся.
Должен был вернуться, потому что не мог он гулять на воле, играть в покер в каком-нибудь Рино или Карсон-сити и допустить, чтобы последнее слово, последний ход остался за сестрой, так же как не мог этого допустить, сидя в больнице.
Словно подписался довести игру до конца и уже не мог нарушить договор.
Едва мы встали и разбрелись кто куда, шепоток о том, что у нас было ночью, пополз по отделению, как низовой пожар в лесу.
«Что у них было?» – Спрашивали те, кто не участвовал.
«Проститутка?
В спальне?